Максим Далин – Запах разума (СИ) (страница 22)

На шёрстке и волосах чужака осела водяная пыль. Мне показалось, что от существа пахнет чем-то вроде мокрого дерева, но уже через минуту запах показался похожим, скорее, на растёртую в пальцах аптечную ромашку…

— Они не опасные ни фига, — ляпнул Сергей, протянул лапищу и потрогал «эльфа» за ухо. — Ваще безобидные. У него и оружия-то нет!

«Эльф» дёрнул ухом и покосился на Сергея.

— Не трогай, — прошептал Виктор. — Дурак, что ли?!

— Не обращай внимания, — сказал Денис «эльфу» и погладил его руку, как кошачью лапу. — Серёга у нас — балда невоспитанная.

Чужак в ответ деликатно взял Дениса за руку, поднёс её к своему лицу — и принялся обнюхивать. Зрелище было невероятным: гуманоид чужого мира внюхивался в ладонь Дениса, как пёс — прижимаясь носом к коже вплотную, втягивая воздух короткими вдохами. Денис не отнимал руки, а чужак изучал её запах с минуту, обнюхав каждый палец отдельно — и вопросительно поднял глаза.

— Что? — спросил Денис. — Пахну не так, как ваши, да?

Он говорил таким тоном, будто ни секунды не сомневался в способности чужака его понять. Уголки губ «эльфа» чуть дрогнули, как от лёгкой улыбки. Он снова протянул Денису ладонь. Денис рассмеялся.

— Мне тоже предлагаешь тебя понюхать, что ли? — спросил он слегка смущённо.

«Эльф» смотрел на него. Денис поднёс его руку к носу и осторожно втянул воздух.

И поразился. Перепроверил, еле удержался, чтобы не чихнуть, снова принюхался. Повернулся к нам.

— Мужики, — сказал он потрясённо, — у него запах меняется.

— Цвиктанг, — сказал «эльф», как мне показалось, утрируя артикуляцию. — Кэлдзи цвиктанг, — и потёр друг о друга кончики пальцев. Я отчётливо почувствовал запах, похожий на терпкий запах тополиных почек. — Кэлдзи цвиктанг, — снова сказал чужак. — Гзи.

— Ага, — Денис восхищённо улыбнулся и кивнул. — Цвиктанг — это ты. А я — Денис. Я так не могу, — сокрушённо сообщил он и тоже потёр пальцы. — Я всегда пахну одинаково. Я нездешний.

— Дзениз. Гзи-ре, — чужак тоже склонил голову. Я мог поклясться — он понял! По крайней мере, понял достаточно, чтобы осмысленно ответить.

Мы, три самоуверенных болвана — я со своей якобы эрудицией, Виктор со своим здравым смыслом и Калюжный со своей дубиной — стояли и пялились на то, как растяпа Багров, недотёпа и простачок, устанавливает контакт с инопланетянином.

Боги, боги мои… да у Багрова просто ума не хватает сообразить, что нельзя вот так просто болтать с чуждым нам существом! Он не понимает, что это невозможно — и болтает.

Но у него получается!

Денис и чужак уже стояли вплотную друг к другу. Незнакомые люди так не стоят — личное пространство ушло даже не в нуль, а в минуса. Цвиктанг, если его и вправду так звали, потянулся обнюхать Дениса ещё тщательнее — и тот не отстранился. И чужак обнюхал углы его губ, виски — и дальше за ушами, гораздо деликатнее, чем ладонь. Не прижимаясь ноздрями к коже, даже не прикасаясь — но очень сосредоточенно.

А Денис погладил его по голове. Дотронулся до прекрасных волос, которым позавидовала бы любая земная девушка — до пышной тяжёлой гривы цвета ирландского сеттера. Отчасти я его понимаю: волосы были слишком близко — и очевидно восхитительны на ощупь. Детский порыв.

Но Денис ужасно ошибся.

Откуда-то из-под искрасна-рыжих прядей вдруг возник паук, вернее, Паук — с большой буквы. Чёрное, серое и серебристое мохнатое страшилище, размером не меньше ладони: россыпь чёрных глаз, покрытые волосками клыки, растущие из пасти, жвала, вероятно — не знаю, как назвать их правильно. И он не просто выполз из волос «эльфа» — он принял на его плече очевидно угрожающую позу, задрав передние лапы. Я не страдаю арахнофобией, но и меня взяла оторопь, а ребята отстранились.

Я думал, что Денис закричит — монстр оказался слишком близко, и это случилось слишком неожиданно — но он сдержался. Его только передёрнуло от макушки до пят, он с трудом взял себя в руки и виновато улыбнулся.

Удивительно, но чужак оценил и страх, и самоконтроль. Он чуть качнул головой, тронул щёку Дениса кончиками пальцев и сделал какой-то еле уловимый жест — именно для паука, как дрессировщик жестом командует собаке. Тварь пропала в его волосах так же бесшумно и внезапно, как появилась.

— А ты говорил, оружия нет, — прошептал Виктор.

И тут я как будто неправильно вдохнул — и закашлялся. Мне было мучительно неловко, это было некстати, я не должен был мешать Денису, но я кашлял и кашлял, грудь резало, я согнулся пополам, но никак не мог остановиться — а ребята смотрели на меня с жалостью.

Кажется, Цвиктанг растерялся. Он протянул к моему лицу ладонь, от которой теперь пахло, пожалуй, анисом — но запах вызвал у меня новый приступ кашля. И в крохотной паузе между судорожными вдохами я услышал, как со стороны дома голосом взрослого мужчины, чистым, музыкальным, вполне эльфийским тенором, приказали:

— Дзонгдан!

Я вытирал выступившие слёзы и думал, что это именно приказ. Как «стоять!» или «вперёд!» — совершенно определённая интонация. Холодно и строго. Денис, мне кажется, тоже понял это обращение, как приказ.

— Мужики, — сказал он, — он хочет, чтобы мы вошли.

Виктор хмыкнул.

— Придётся… — проговорил он медленно. — Пойдёмте… раз он хочет. Хозяин — барин, ёпт…

Я заставил себя разогнуться — и увидел хозяина.

Лицин

Родной сын клана Кэлдзи

… Долгий путь приводит в эдем…

Я сидел на корточках и вынимал вещи из рюкзака.

Вытащил компас, котелок, свирель, семена тёплой одежды и шкатулку из белого дерева, с томиком старинных стихов и моей тетрадкой — я записывал в неё разное и вклеил листок с весёлым отцом, листок с мамой, когда она варит медовые тянучки, и листок с Дзиорном перед разлукой. Маленькую палатку распаковывать не стал. Сидел и смотрел на всё это имущество, разложенное вокруг меня на полу. Было то ли грустно, то ли стыдно.

Дождь.

*Я не хочу уходить в дождь*.

Паук спустился по плечу и руке на ладонь, уставился чёрными глянцевыми капельками глаз. Я поднёс его к лицу, тихонько дунул — и он приветственно развёл передние лапы. Я погладил его по шерстинкам на спине:

— Не пойдём в дождь, да? — и он принялся внимательно исследовать мои пальцы, надеясь на что-нибудь вкусное. Паук был со мной согласен. Я дал ему капельку слюны и сунул в волосы.

Ничего не стал раскладывать по местам. Бросил свои вещи рядом с рюкзаком. Дал понять: я просто пережидаю дождь. Подошёл к окну, чтобы посмотреть на небо.

На небе не оказалось ничего интересного. Серая хмарь затянула его от края до края; облачная муть была так плотна, что полдень казался сумерками. Стало ещё грустнее, но стыд поутих: как бесприютно человек чувствует себя один, в дождь, в пути. Кто осудит того, кому неприятна сырость? Путешествовать лучше в солнечную погоду.

Сзади потянуло Лангри, вернее, насмешкой Лангри — брата, принятого недавно, почти моего ровесника. Лангри, опытного и независимого до безобразия. Я оглянулся: он стоял в дверном проёме.

Запах насмешки стал куда заметнее, и была в нём примесь чего-то, мне не очень понятного. Как будто он хотел скрыть сочувствие под сарказмом.

Я слез с подоконника и подошёл, чтобы понюхать получше, но всё равно недопонял. Мешали сороконожки-стеночистки, их острый запашок; Лангри принёс их целую горсть. Всё правильно — в плохую погоду удобно убирать дом.

— Отпусти сороконожек, — сказал я. — Паук их не любит.

— Я знаю, — сказал Лангри и поднёс ладонь к стене, чтобы сороконожки расползлись. — Придержи его, пусть отбегут подальше.

Пауку не было дела до сороконожек — он неподвижно сидел у меня в волосах и, кажется, дремал.

— Остался, значит, — констатировал Лангри, разглядывая мои вещи, и сарказма стало больше, чем сочувствия. В сочетании с сороконожечьим привкусом это было как-то обидно. — Знаешь, что случается с теми, кто слишком надолго задерживается там, где родился? Он *укореняется* окукливается.

— Каламбур неудачный, — буркнул я. — Просто говоришь одно, а пахнешь другое. Не воображай себя великим остроумцем. И вообще, пусть я окуклюсь. В коконе у меня вырастут крылья, и я улечу *а ты завидуй дальше*.

Лангри ухмыльнулся и даже высунул кончик языка, будто хотел попробовать ответную хохмочку ещё и на вкус.

— Хм-м, — сказал он, — быть может, это и понравится какой-нибудь неразборчивой *девчонке* Хозяйке. Если у тебя хватит храбрости когда-нибудь отправиться в путь.

— Знаешь, — сказал я как можно небрежнее, — отец говорил, что на белом свете просто нет таких парней, которые легко покидают дом, где их любили. *У нас не принято никого гнать взашей*.

Лангри начал меня раздражать — я и не подумал скрывать, чем это пахнет. Моё раздражение почувствовал паук и выбрался из волос на плечо.

— Думаешь, с пауком ты похож на Друга Народа? — спросил Лангри. — Ты, конечно, очень чувствителен, *сестрёнка* братишка, но паук — ещё не Народ, всё-таки.

— Как хорошо, что я уйду, а ты останешься, — фыркнул я. — Я *тебе не сестрёнка, чтобы прощать явные глупости* не похож, я — Друг. Паук — тоже часть Народа, чтоб ты знал. Арахноиды — часть Народа. Ты просто завидуешь — с любым Народом общаются избранные; грибы молчат, пока молчит Народ-посредник.

— Если тебе так безразличны грибы, что ж ты снова увязался за микологами? — спросил Лангри, но я не стал отвечать.