Максим Далин – Убить некроманта (страница 16)

– Спасибо, граф, – говорю, – я знаю.

Потом я выслушал, как меня проклинают их матери: сначала матушка Квентина, а потом Беатрисина. Бессмысленно перебивать женщин, которые решили выговориться. И бессмысленно вырывать кусок изо рта Тех Самых. Так что я дослушал до конца. И двор тоже.

А когда они перестали орать, я сказал:

– Господа, довожу до вашего сведения, что эта девка своей ложью заставила тех, кем были раньше эти трупы, предать корону и пойти на подлость. И они лишились жизни и посмертного покоя из-за того, что поверили ей. Фактически она отправила их на смерть.

– Это неправда! – вякнул её батюшка.

– Это правда, – говорю. – Девка не любила своего жениха, пока он был жив. Если я разобрался в твоих пристрастиях, в таком виде он должен нравиться тебе больше, Беатриса?

А Беатриса на меня смотрела без малейшей тени страха – в ярости. Она бы меня удушила своими руками, с наслаждением. Она меня ненавидела, дико ненавидела, а я поражался, как я мог её настолько хотеть. Она прошипела:

– Решил уничтожить всё благородство в Междугорье, король?

– О чём это ты, Беатриса? – спрашиваю. – Где ты благородство увидела?

– Хочешь убить меня, а потом забавляться с моим трупом? – говорит. И в этот момент делается почему-то ужасно похожа на Розамунду.

– Нет, – говорю. – Приговор. За измену короне и косвенную вину в смерти девяти дворян упомянутая девка осуждается на вечное пребывание в монастыре Блаженной Нормы – в келье на положении узницы до конца жизни и посмертно на монастырском кладбище. Всё. Увести.

И никого больше не стал слушать.

Я знаю, что потом обо мне говорили, будто я заставил бедняжку искупать мой собственный грех. И что я убил благороднейшего юношу только за то, что он вступился за поруганную честь своей несчастной возлюбленной. Но я больше ничего не стал объяснять, потому что объяснять бесполезно.

И я больше никогда её не видел. И не хотелось. А труп Квентина некоторое время мне напоминал о важной вещи: нельзя обольщаться.

И без толку верить.

Носить корону легче и приятнее, чем править. Поэтому мой отец и выбрал первое, а не второе. Работа правителя тяжела, грязна и неблагодарна. Спокойных дней нет. Честных вассалов нет. Порядка нет и никогда не будет. Это всё, что я понял, когда корона наконец оказалась на моей голове.

То лето, помню, выдалось урожайным: хлеба налились в четверть, и было очень много отменных яблок. К сентябрю яблони к земле гнуло. Просто золотые яблоки, с кулак величиной; всё Междугорье пахло яблоками. И потом уже никогда не варили такого сидра и такого яблочного эля, как в ту осень.

В сентябре я тихо порадовался, что налоги хорошо собрали. А в октябре взбунтовались эти скоты-бароны в Чернолесье и Розовых Кущах. В рот им дышло.

Верные вассалы подсчитали свои убытки. Урожай, конечно, урожаем. Но они же привыкли драть ещё и сверху, а теперь за этим следили мои жандармы. И потом, они потеряли доходы со своей монеты. Я – приобрёл, да. Междугорье – тоже. Но они-то потеряли.

Так что заморозки я встретил там. В Розовых Кущах, в замке, который называли Соловьиный Приют. Я бы его назвал Тараканье Дупло. Они завесили щели гобеленами, потопали на тараканов, чтобы те разбежались с видных мест, и стряхнули пыль со столешниц. Это у них называлось приготовить тёплую встречу обожаемому королю.

Целую неделю я прожил в этой дыре, улаживая дела. Со мной были премьер и шеф жандармов, которые возненавидели эти собачьи Кущи не меньше, чем я, потому что хлебнули моей доброй славы. Пребывание там пошло на пользу только моим гвардейцам: по ночам стояла такая холодища, что они к утру инеем покрывались. Для мертвецов – самое оно.

Но за неделю мы всё-таки баронов усмирили и напугали. Кое-кого повесили, иным пригрозили. Показали гвардейцев и пообещали скормить губернатора виверне, если он не прекратит взбрыкивать, как норовистая кляча. И всё сработало. Так что уезжал я с триумфом и насморком. И спину продуло.

Впрочем, моя репутация железной твари без сердца была так основательна, что даже сопли её не подмочили. Демоны не хворают, как известно.

Наша дорога в столицу лежала через земли принца Марка, через знаменитый Медвежий Лог, но тем не менее я, конечно, скорее склонялся к ночлегу на постоялом дворе, чем в замке дядюшки. И тут произошла удивительная вещь.

Я встретил у постоялого двора его самого. Они просто-таки выехали навстречу своему государю, как добрые вассалы: дядюшка, кузен Вениамин, их бароны, их челядь…

И дядюшка выразился так:

– Дражайший племянничек, я счастлив, что мне удалось вас увидеть. Ваша скромность и стремление никого не обеспокоить переходят всякие границы! Я ведь угадал, что вы свернёте сюда, а не в мой дворец. Ну сколько же можно, мой дорогой, вам, государю великой державы, кормить блох в придорожных корчмах, когда каждый дворянин рад предоставить вам лучшие апартаменты в своём доме.

– Я намерен провести тут одну ночь, – говорю. – К чему обременять вас своей непростой свитой?

– И вам непременно нужно зябнуть этой ночью в щелястой конуре? – спрашивает.

Он был политик, дядя Марк. Удар попал точно в цель. Я не доверил бы ему и просверлённой полушки, но мне нездоровилось, я устал, и очень хотелось тёплых одеял и горячего вина. И премьер с жандармом сделали такой умоляющий вид… Ладно, заслужили.

И я согласился. Если бы я знал, куда всё это в итоге приведёт… Хотя всё ведёт к Тем Самым. К дани, которую они взимают. Пора бы уже и привыкнуть.

Дворец, помнится, осветили, как в Новогодье. Бочки со смолой горели, факелы… аллея к дворцу вся освещалась, как бальный зал, а ночи уже так потемнели… И на дворе светло, как днём. И юный конюший придержал мне стремя моей игрушечной лошадки.

Я взглянул ему в лицо – и нехорошо вспомнил Беатрису. Если бы не тот месяц сплошной похоти, разве я подумал бы то, что подумал?!

Никогда в жизни.

Самые потрясающие глаза, какие я когда-либо видел, у мужчины или у женщины. Волшебные драгоценные камни из королевского перстня. Серые, голубые, зеленоватые, лиловые, серые. Огромные, мерцающие и переменчивые. Глаза чародея, интригана, глаза из Сумерек…

На тонком личике фарфоровой куклы, в окружении золотисто-белых кудряшек.

Юноше неприлично и бессовестно быть настолько красивым. Чрезмерно. Вдобавок в его лице было что-то девичье, что делало лицо совсем нестерпимым для взгляда… государя-монстра. Его руки дрожали, когда он коснулся моего вороного.

А выражение лица – детский страх. Всё.

К сожалению, я имел неосторожность замешкаться слишком явно. Это заметили те, кому никак нельзя было такое показать, и утвердились в своих планах. Тогда я впервые подумал, что перед тем как отсылать Беатрису, в неё надо было влить каплю Дара на память… чтобы она, этак через годик, в диких муках умерла бы от рака, например, её женского естества. Я так надеялся, что после льда Розамунды моя вывихнутая похоть не оттает уже никогда…

Ещё как оттаяла. Я пытался убедить себя, что всё это – вывихи разума от одиночества и тоски… но добродетельные мужчины не рассматривают смазливых конюших.

Я с досадой подумал, что мои добрые родственнички в их адских кострах, вероятно, чувствуют сейчас прохладный ветерок и вкус лимонада. Выродок всё-таки, правы были.

Так вот нет, решил я. Пусть горят дальше.

Бросил ему поводья и ушёл.

А конь замер как вкопанный там, где я его оставил. Дядюшкин конюший мог особо не утруждаться уходом за моим неживым зверем.

Дядюшка между тем пригласил меня ужинать. А я сказал, что согрею своего вина, и на ужин мне хочется съесть свой охотничий трофей: ну заяц выскочил на дорогу, представляете, милый дядюшка!

Жареный. Купленный в деревне. На вашу дорогу никогда не выскакивали жареные зайцы? А бывает.

Принц Марк попытался оскорбиться. Я сказал, что не привык никого обременять. Я оставил мёртвых лошадей и моего игрушечного конька на улице у конюшен, чтобы не пугать живых лошадок. Я спросил, где мне можно остановиться, и послал туда гвардейцев. Отчасти – чтобы они проверили покои. Отчасти – из сострадания: чтобы дядюшкина челядь могла перестать блевать и начать есть.

И мы с принцем Марком по-родственному выпили из одного кубка. Причём он первый, а я отследил, чтобы уровень жидкости от его глотков достаточно опустился. Кузен Вениамин мне улыбнулся, принуждённо, но менее принуждённо, чем всегда. И потом мои живые подданные с наслаждением пожирали кабана с трюфелями, а я грел над огнём камина зайца, надетого на кончик ножа, ел кусочек хлеба в заячьем жиру и сам потихоньку отогревался.

Весь вечер мой Дар был натянут, как тетива лука, – до звона. Я ждал чего угодно. Я держал весь пиршественный зал в поле зрения и следил за каждым движением сотрапезников. Если бы на меня внезапно напали даже все люди принца Марка сразу – я залил бы смертью его дворец. Но вечер прошёл тихо.

Так тихо… что стало странно. Я не мог понять, что Марк задумал. Он вёл себя так, будто собирался действительно налаживать отношения. С некромантом? Невозможно.

Но вечер всё-таки прошёл тихо. И премьер с жандармом выпили, расслабились и принялись тискать служанок Марка. А я пошёл спать.

Я шуганул лакеев, которые сунулись меня провожать. Взял жирандоль со свечами. Сказал, что желаю раздеться и лечь сам. И прошёл по тёмному коридору, как по трясине, ожидая подвоха каждую секунду.