Максим Далин – Лунный бархат (страница 9)
Но все эти расплывающиеся голограммы прошлого не так царапали сердце, как какие-то темные волны, исходящие от еще живущих, которые цеплялись за жизнь из последних сил, в последние трагические секунды. Женя еще не научился определять направление звука и запаха, место действия разворачивающихся драм – но появившееся изощренное чутье уже рисовало во встревоженном воображении ужасные картины чужих смертей. Кого-то убивали. Кто-то мучился в агонии из-за смертельной болезни, собравшейся нынче с силами. Кто-то глотал снотворные таблетки или закидывал на шею петлю. Ночь была полна воплей о помощи, причем чувство было такое, что все эти неслышные вопли обращались к нему, именно, конкретно к нему. Он не знал, что с этим делать. Распыленная по ночи чужая боль ощущалась так явственно, что Сеня помимо воли все ускорял шаги. Детская память подсказывала – дома безопаснее, дома призраки и ужас уйдут, рассыплются – стоит только укрыться одеялом с головой… И Женя оказался рядом с собственным домом на удивление быстро.
Утро еще только начиналось. Задребезжали первые полупустые трамваи, ночная всепогодная девка, пьяная и сонная, с размазанной косметикой, осведомилась о времени и стрельнула сигарету. Первые утренние прохожие, хмурые и спящие на ходу работяги, проскакивали мимо, глядя в землю.
Дом был освещен парой ранних окон. Заскочив в теплый, воняющий кошками мрак подъезда, Женя успокоился и нервное напряжение, вытягивающее струями нервы, отпустило…
– Ну вот. Дома я окно занавесил ковром со стены, чтобы свет не просочился – было довольно глупо, но тогда это меня не интересовало. Я еще выскочил на улицу за кагором – в ночной ларек, во дворе у нас. В общем, совсем вернулся только в седьмом часу. Мне все казалось, что солнце сейчас взойдет, только и успокаивался тем, что пасмурно, в сущности… но я не знал, как мы на свет сквозь облака – реагируем или нет. Рисковать не хотелось. Ты прости, что я тебе так, во всех подробностях… мне ж больше по-настоящему поговорить было не с кем уже две недели…
– Как же ты уже две недели без… ты кусался, да?
– Ну… я, в общем… я кроликов покупал. Жрать, честно говоря, все время хочется. Откуда буду деньги брать – не представляю пока, с работы я ушел, попросил одного парня трудовую книжку забрать. Не могу же работать днем, понимаешь… Позвонил кое-кому, продал несколько статуэток авторских, которые у меня были. Отложил на всякий случай – вот и случай. Теперь нам с тобой понадобится, тебе же одеться во что-то нужно, есть что-то…
– А кролики… живые, да?
– Живые, само собой. Я каждую ночь бродил по городу, меня как тянуло что-то, то есть, понятно что, конечно… У метро как-то вечером познакомился с одной теткой. Она кроликов продавала, сказала, что разводит их. Ну, я у нее телефон взял, сказал, что мне кролики нужны. Вечные их тоже ели…
– Жалко…
– Вообще жалко. Я же понимаю, что ты скажешь. Что они хорошенькие и все такое. Я все понимаю. Но когда я первого кроля купил, такой голодный был, что сожрал его прямо на улице. Как мороженое. Только отошел в сторонку, чтобы никто на меня не наткнулся… Знаешь, по-моему, им не больно, как и людям. Они в транс впадают…
– Все равно…
– Думаешь, людей лучше? Ноу проблем, сестра, средний смертный – субъект совершенно беззащитный. Можно и крови хлебнуть, и вообще убить – насколько я понимаю, можно и не убивать, но все-таки… Думаешь, лучше кроликов жалеть, а не…
– Да нет, что ты! Просто я не знаю, как я буду…
– Брось, все будет нормально. Ты же жареную курицу ешь, верно? Или телятину там, свинину? Они тоже раньше живые были, эти коровы-свиньи, просто человек смертный-то по сути своей хищник. Не психуй раньше времени. Выпей еще вина, не бойся, вампиры от кагора не пьянеют.
Женя докурил последнюю сигарету и скомкал пустую пачку. Ляля устала, слушала, опираясь локтем на подушку, уже полулежа – Женя отметил, что его кровь окончательно прижилась в ее жилах: Лялино личико вытянулось, стало аристократически бледным, веснушки пропали, глаза приобрели острый яркий блеск и легкий кошачий раскос, волосы отсвечивали платиново-белым… Лялин возраст растворился в крови вампира – теперь уже непонятно, пятнадцать лет или сто пятьдесят, с виду, конечно: ночное божество, сумеречный эльф, непорочная прелесть опочившей отроковицы. Настоящий вампирчик.
– Царица ночи, – сказал Женя хмуро – и вдруг случайно улыбнулся.
Ляля поставила бокал на край стола. Потерла глаза. И села, чтобы обнять Женю за шею.
– Знаешь, что? Ты не переживай, – сказала она очень серьезно. – Я буду стараться, чтобы все получилось. И даже кроличью кровь пить. Я у тебя останусь, да?
– Да, – грустно сказал Женя и опять опустил глаза.
– Ты не хочешь, да?
– Нет, я хочу, просто…
– Ничего и не просто. Если бы не ты, меня бы убили и все. И не… не грусти, пожалуйста.
Женя почувствовал, что Ляля тоже приняла решение.
– Ты теперь-то позвонишь домой?
– Ага, – сказала Ляля.
Взгляд у нее сделался острым и живым. Женя вдруг подумал, что она может быть настоящей плутовкой. Когда захочет. И что она куда шустрее, чем ему показалось.
Он принес из прихожей телефон.
Ляля набрала номер. Трубку взяли почти сразу же. Все, как полагается: «Мерзавка. Немедленно домой. Немедленно».
– Мама, я не могу прийти, – сказала Ляля, и ее лицо вдруг заледенело, как у вампира из клуба. – Я уже мертвая.
На другом конце провода разразились целой бурей эмоций. «Мерзавка» и «ты у меня еще получишь» Женя расслышал так явственно, будто Лялин оппонент стоял в его комнате.
– Ты не поняла? – в Лялином голосе вдруг послышалось что-то очень странное, почти веселое. – Я умерла! Меня убили! По-настоящему убили! Как ты всегда говорила! Чужой мужик с ножом – потому что я поздно возвращалась! Ты все говорила правильно! И я теперь мертвая и больше никогда не приду!
Она медленно положила кричащую трубку на рычаг и повернулась к Жене с выражением мстительной радости.
– Злюка отвратительная, – сказал Женя, которому почему-то начало передаваться то же самое чувство. – Крыска неприятная. Тебе не стыдно?
– Нет, – сказала Ляля. – Почему? Я же сказала правду.
– Хорошие девочки с мамами разговаривают мягко и вежливо, – сказал Женя, скорчив менторскую мину.
– Это когда мамы разговаривают мягко и вежливо. И вообще – это живые девочки, – закончила Ляля с победоносным видом и зевнула.
Женя встал со стула.
– Нам уже давно спать пора, – сказал он. – Вампиры спят днем. Ты подымись на секундочку, я покрывало сниму, а то на нем кровь. Тебе удобно на тахте? Класс, спи пока там, а я буду в спальнике. Потом раскладушку купим.
Женя свернул покрывало в небрежный узел. Вытащил из шкафа спальный мешок. За стеной затрещал будильник, завозились, стукнули, затопали.
– Соседи проснулись? – спросила Ляля.
– Они…
Шаги переместились из комнаты в коридор и кухню, на кухне бесцеремонно забренчали посудой, включили воду… Женя раздраженно мотнул головой.
– Барыня Нина Петровна изволили встать… черт…
– Ничего, – сонно сказала Ляля. – Я все равно усну – спать так хочется…
– Конечно, спи, сестра…
«Барыня Нина Петровна» переместились в ванную. Щелкнули выключателем – и сипло, но громко выматерились, а уже через минуту грохотали кулаком в Женину дверь.
– Женька, мать твою ити, скажи своей бабе, пусть тряпки в кровище из ванны заберет! Совсем, тудыт твою…
Женя в сердцах швырнул на пол постельное белье и выскочил в коридор, грохнув дверью. Через секунду Ляля услышала рык, от которого по коже пробежал мороз, и звук, похожий на металлический лязг захлопнувшихся створок капкана, а сразу за этим – хриплый вопль. Потом стало очень тихо.
Женя вошел в комнату с ворохом окровавленного тряпья. Он улыбался самой дружеской улыбкой.
– Ты ее – что? – шепотом спросила Ляля.
– Ничего, – Женя усмехнулся. – Так, пугнул немножко, чтобы не орала матом с утра пораньше и при порядочных людях. Но ты-то не боишься, правда?
Ляля улыбнулась в ответ и кивнула. По кухне порхали эфирные феи, не касающиеся пола, едва ощутимые, почти беззвучные. Ляля хихикнула и свернулась, не раздеваясь, на тахте уютным клубочком. Женя вздохнул, запер дверь в комнату на замок и расстелил спальник…
Сон был – как теплое молоко. Просыпаться отчаянно не хотелось.
Из сна вытащил голод. Голод вампиров, с большой буквы.
Ляля причесывалась и вздыхала. Женя смотрел на нее сочувственно.
– Плохо, сестренка?
– Налей мне вина глоточек…
– Совсем нестерпимо?
Ляля снова вздохнула. Закрутила белокурый хвостик резинкой. На ней были самые узкие и короткие Женины брюки, которые отыскались – старые вытертые джинсы, подвернутые снизу. Поверх джинсов – футболка с футбольным логотипом. В таком виде уже можно на улицу. Особенно вечером. Не вечернее платье Княгини – но можно.
Ей ужасно хотелось на улицу, и Женя это отлично чувствовал. Его тоже тянуло выйти из дома с ужасной силой, в комнате казалось душно и тесно, но он знал – это желание демона. Человеку внутри него на улице будет плохо. Вопли, предсмертные неслышные вопли…
– Пойдем погуляем, а? – Ляля примеряла Женину куртку, слишком большую, но большая – не маленькая, даже стильно. – Ну, просто походим, а?
Ну да, просто походим.
– Сейчас позвоню – и пойдем.
Женя придвинул поближе телефонный аппарат.
– Алло… это я, теть Надь… Ну да. Насчет того же. Вы как, сегодня придете?.. А можно не крольчат, а больших кроликов? Пару?.. Да гости у меня, теть Надь, а что там – один крольчонок на такую ораву… Ага, спасибо, я подойду минут через двадцать пять… Ага, до свидания.