Максим Далин – Лунный бархат (страница 10)
Когда он повесил трубку, Ляля уже завязывала шнурки на туфлях.
– Ты идешь?
– Иду я, иду – куда я денусь…
Женя запер дверь в квартиру. На лестнице было душно и темно, зато улица встретила дивным вечером. Осенний терпкий настой тополей, березового листа, увядающей травы, земли, мелкого дождя был так нежен, так сладок, так ласкал душу, что Ляля замерла у входа в подъезд в восхищенном трансе, только глазея вокруг и вдыхая запах ночного города. Женя ее не торопил. Ему было знакомо это состояние – он и сам дышал медленно и глубоко, смакуя октябрь, как драгоценное вино.
– У, здорово, – пробормотала Ляля, с трудом придя в себя через несколько минут. – А почему это так… как бы… Ну…
– У тебя восприятие поменялось, – сказал Женя. – Ты теперь чувствуешь острее.
– А я думала, вампиры вообще ничего такого не чувствуют. Только злость.
– Ну да. Это у тебя после голливудских фильмецов такое мнение сложилось, ангел мой? Бред собачий. Кто каким был при жизни, таким и в Инобытии будет. А злиться нам с тобой пока как будто не на кого.
– Не знаю, – проговорила Ляля задумчиво. – Не уверена.
– Ладно уже, философ с хвостиком. Пойдем, а то кроличья мама нас не дождется.
Кролики были как серые одуванчики. Они сидели в большой круглой корзинке веселой тетки в пуховом платке. Тетка улыбнулась Жене приветливо.
– Сестренка твоя?
– Сестренка…
– Ты, вон, предложи сестренке – пусть вырастит да разводит. Если все равно кроликов готовите…
– Хорошо бы, да негде нам, тетя Надя. В коммуналке живем.
– Только что в коммуналке…
Ляля сгребла кроликов в объятия. Женя попрощался и пообещал звонить. Оба, не сговариваясь, быстро проскочили переход в метро и вылетели на улицу с бьющимися сердцами, будто сбежали с места преступления. Пролетели освещенное яркими рекламными огнями пространство, автобусную и троллейбусную остановку, строй ларьков – и оказались как-то сами собой на заросшем кустами пустыре, куда почти не долетал уличный свет.
Ляля замедлила шаг и остановилась. Кролики притихли в ее руках. Женя подошел ближе.
– Ты чего затормозила? Что-то не так?
Ляля сосредоточенно молчала, пристально глядя, как кролик подергивает пучками усов, шевелит бархатным треугольником носа… Ее лицо постепенно делалось удивленным и потерянным.
– У меня что-то странное во рту… – перевирая звуки, как человек, жующий резинку или пытающийся нащупать языком больной зуб. – Что-то не то…
– Ничего особенного. Просто клыки… того… ну… вытягиваются. В порядке вещей. Ты вампир или не вампир?
Ляля беспомощно посмотрела на Женю снизу вверх.
– Может, домой пойдем?
– Боишься?
– Жалко. Ручные совсем…
«Сейчас заплачет».
– А есть хочешь?
– Еще как… Жень, а может, мороженое купим…
– Ты хочешь мороженого?!
– Нет… мне кролика жалко… Может, курицу…
– Мертвую? Замороженную? Я ж тебе говорил…
– Он так нюхает…
– Слушай, кончай это дело. Пойми: пройдет пара дней – и ты так проголодаешься, что тебе будет все равно, кого убить. Подождем?
Из уголка глаза Ляли через щеку потекла блестящая капля. Она протянула одного кролика Жене, а второго, всхлипнув, поцеловала сперва между ушей, а потом – в шею… Ее лицо сделалось сосредоточенным и отрешенным одновременно. Занятая собственными ощущениями, она не слышала влажного треска шкурки, хлюпанья и хруста в двух шагах от себя.
Ляля с трудом оторвалась от кроличьего тельца и посмотрела на Женю. Тот смущенно облизнул губы, швырнув в кусты какой-то маленький предмет, показавшийся Ляле кроличьим черепом. Принялся тереть окровавленные руки носовым платком.
– Тепло… и вкусно, очень вкусно, знаешь. Даже мало. Еще бы одного кроличка…
– Хорошего понемножку, вегетарианка. Дорвалась.
– Я ж не думала, что будет так вкусно. Думала – гадость… А это как-то… даже внутри щекотно. И тепло. Может в другой раз купим по паре?
– Знаешь, у тети Нади не кролиководческая ферма. Но если узнаем, где их еще можно брать – без проблем. Слушай, мы уйдем отсюда или тут жить, останемся?
Ляля вздохнула, с сожалением положила на землю мертвого кролика, облизалась и взяла Женю за руку.
– Пойдем, конечно.
Когда пустырь остался позади, стало хорошо. Шел десятый час вечера, дул южный ветер, лицо облекало влажное, молочное, сырое тепло. Мир был – дождь, мокрый асфальт, мокрые деревья, мокрые стены, капли на стеклах, мир напоминал размытую сепию или расплывающуюся фотографию с четырехлучевыми звездами мокрых фонарей. Свежий, летний, вкусный запах дождя, шуршание шин, шелест капель – все это доставляло нежное наслаждение, как музыка или поцелуи.
Порыв поехать в центр, бродить по Невскому, смотреть на черную воду и низкое бурое небо над ней прошел. Теперь хотелось шляться именно здесь, по этим заросшим дворам, где пахнет, как в лесу, а распластанные на асфальте кленовые листья похожи на звезды голливудских бульваров.
Из круглосуточного магазинчика, продающего водку, сигареты, шоколад и музыкальные диски, плеснуло светлой мелодией. Капли фортепиано падали из репродуктора в дождь, звенели и переплетались с уличным шумом и запахом, старый прелестный вальс Мишеля Леграна стекал в наступающую ночь и звенел. Ляля взглянула на Женю искоса, лукаво, весело, выхватила ладошку из его руки, завертелась по асфальту в вальсовом ритме.
Момент какого-то неожиданного счастья, сумеречной, не требующей мыслей и слов эйфории с дождем и бледной девушкой, танцующей вальс, прервался так быстро и резко, что боль спицей воткнулась в виски. Вальс из «Шербурских зонтиков» внезапно оборвался на полузвоне, с грохотом и лязгом ударила дешевая песенка с долбящим ритмом и пронзительным голоском популярной певички. Ляля вздрогнула и влетела в Женю, вцепившись в него на лету.
– Там кто-то кричит! – прокричала она сама паническим шепотом.
Женя насторожился, борясь с навязчивой мелодией мерзкой песенки. Крики слышались не в действительности, а внутри его утончившегося сознания – кричала молодая женщина. Снова накатило то демонское видение, которое позволяет чуять чужую смерть вне расстояния и времени, и на Лялю нашло то же самое бедствие.
– Ну что же мы стоим! – дергала за воротник, теребила за рукава, тянула за собой. – Жень, надо идти! Ты слышишь, Жень…
– Зачем? – спросил Женя тускло.
– Она же кричит! Ты слы…
– Она умирает. Мы не успеем. Я…
– Ты не стой! Мы успеем!
Она уже тянула за руку, смотрела умоляющим зовущим взглядом, хныкала и рвалась – и Женя пошел. Потом Ляля все ускоряла шаги – и он побежал за ней. Ему вдруг пришло в голову, что увидев труп бедняжки, погибшей насильственной смертью, Ляля перестанет метаться по каждому ночному зову – в конце концов, двое вампиров не могут запретить жестокой жизни идти своим чередом… А в глубине души поблескивала надежда успеть вовремя, ошибиться, несмотря на чутье.
А чутье вело мокрыми темными дворами, безлюдными улицами, пустырями, где лужи разлетались из-под ног звонкими осколками… И голос умирающей женщины казался все дальше, это ужасало Лялю, заставляя ее лететь над грязью и водой, не разбирая дороги. Жене уже приходилось так гоняться за чужой уходящей жизнью, и вот теперь он топтал, гасил в себе надежду – чтобы очередной раз не мучиться странным раскаяньем над остывающим трупом…
Запах крови стоял в воздухе дымовой завесой, резал ноздри, резал душу – хотелось ощупывать языком удлинившиеся клыки, обшаривать сумрак настороженным взглядом, не в поисках мертвой жертвы, но в поисках ее живого палача. Недооформленный, едва начатый парк шуршал под ногами песком дорожек, сквозь запах крови чуть пробивалась хвоя и мокрые листья. На краю парка, уже превращающегося здесь в пустырь, в странной кирпичной руине, бывшей трансформаторной будке, бывшем общественном туалете, месте для тихой выпивки, Женя нашел…
Он даже не понял, какова собой та искалеченная выпотрошенная кукла в черной блестящей луже, которая недавно была живым существом и отчаянно звала на помощь. От нее ничего не осталось – только голые белые ноги, вымазанные черным и бурым, и груда окровавленного тряпья. Женя вышел наружу, чтобы сказать Ляле, чтобы не впустить ее в загаженный, воняющий кровью и кошками склеп. Однако Ляля даже не попыталась войти – она потянула Женю за руку в другую сторону.
– Ты что?
– Там – человек! Ему плохо!
– Эта девушка…
– Женька, я ж говорю – там! Там!
Женя пожал плечами и пошел.
Человек, о котором твердила Ляля, лежал ничком на песке зачаточной аллейки. Под его головой расплылась кровавая лужа. Брызги крови вокруг были не видны в темноте, но ее ржавый запах разрывал легкие и мешал дышать.
Женя подошел поближе и присел на корточки. Глубокая рана на голове незнакомца еще сочилась кровью, и светлые волосы потемнели и слиплись. Женя повернулся к Ляле, кусающей кончики пальцев.
– «Скорую» вызовем? Да, Жень?