Максим Далин – Лунный бархат (страница 8)
– Кого? – спросила девушка с родинкой, и все рассмеялись.
– Этого… Эда.
– Женя, – сказала Лиза нежно, – тебе немного не повезло сегодня. Этого не стоило видеть в таком настроении, но это не так дурно, как ты думаешь, поверь…
– Вы убийцы, – сказал Женя. – И я с вами заодно. Я теперь тварь. Хищная тварь. Зачем ты это со мной сделала?
– Ты просил, – ему показалось, что теперь и Лиза растерялась. – Ты так хотел быть… с собственной памятью…
– Я не знал.
Лиза взяла Женю за руку, сжала его ладонь между своими, заглянула в лицо – серьезнее, чем всегда.
– Ты еще ничего не знаешь, – сказала она. – Со временем ты все поймешь. Это нельзя объяснить коротко – но все не так ужасно. Это – выбор пути, понимаешь?
– Нет.
– Мы вершим судьбы. Это только путь. Пути пересекаются в Инобытии. У всего есть две стороны – дневная и ночная…
– Я ничего не понимаю.
– Ничего, милый. Выпей. Ты должен успокоиться и согреться.
Женя взял бокал. Он смертельно устал. Хотелось бежать – и было невозможно тяжело бежать от Лизы. Тем более – от себя.
Пока он пытался на что-то решиться, к столу подошла еще одна девушка. Она была ослепительно хороша – и держала на руках младенца, завернутого в кружевной конвертик.
– Что это за новости, Магда? – спросила Лиза, и Жене почудилось, что она злится.
– Я принесла тебе подарок, – сказала Магда весело. – Мне странно, что ты так себя ведешь – я просто хотела подольститься к тебе, и сделать приятное твоему кавалеру.
Красавчик смахнул со стола бокалы, и Магда положила спящего ребенка рядом с Женей.
– Я еще не позволяла! – сказала Лиза. – Вы сговорились?!
И в этот миг к Жене пришло решение. Это было ослепительно.
Он сгреб младенца в охапку и встал.
– Все, – сказал он. – Все. Я ухожу.
– Погоди, – Лиза снова потянулась к нему, но Женя шарахнулся в сторону. – Женя, ты ошибаешься! Дитя обречено! Это путь…
– Ты врешь. Я больше не могу. Одежду я тебе пришлю.
– Нет. Женя, нет. Ты не должен, – Лиза тоже встала, а за ней – ее свита, но никто не трогался с места.
Женя заставил себя отвернуться, не смотреть в ее лицо, в ее отчаянные глаза – и пошел к выходу. Пока за ним не закрылась дверь, он чувствовал спиной ее взгляд.
И вызывал в себе отвращение и злобу.
– В общем, так я и оказался на улице без четверти час ночи, с этой козявкой. Козявка, между прочим, рыпаться и не думала – спала себе. Я все боялся, что ей холодно, но ведь когда таким маленьким холодно или не удобно, они же плачут, да? Куда ее деть, я уже знал – сдам, думаю, милиции, пусть отвезут в детский дом, или куда там полагается… Не мог я ее оставить, хотя мелькала такая мысль – за себя не ручался. И так чувствовал, что она… ну… как бы затащилась от меня, как взрослые смертные. Не хватало ее случайно…
Женя вышел к метро. По древнему опыту он знал, что милицейский патруль легче всего обнаружить там, где больше всего народа. Здесь же, где между двумя выходами – такая оживленная улица, да еще и вокзал рядом, даже во втором часу ночи можно было встретить кого угодно.
Пара патрульных обнаружилась на вокзале. Нельзя сказать, чтобы Женя особенно нежно относился к милиции, да и эти орлы с фигурами людей, которым в принципе не может грозить голодная смерть, с самодовольными физиономиями и при полном параде не вызывали у него особого доверия. Но другого выхода он не видел.
– Э, – обратился Женя к тому, что был помоложе, – простите, у меня проблемы…
Страж порядка взглянул на парня с кружевным сверточком со сложным выражением подозрения и любопытства. Женя прикинул, как может выглядеть его глазами, но отступать было уже некуда.
– А чем дело? – спросил усатый напарник молодого.
– Да у меня тут… ну, ребенок, в общем. Грудной. Не знаю, чей.
Несколько секунд орлы осмысливали полученную информацию. Их мины с течением времени становились все подозрительнее. В конце концов, тот, кто был более сообразительным, вероятно, догадался, что похититель не понесет ребенка в милицию.
– Откуда ребенок-то?
– Н… на улице нашел. Вы его заберете? Пристройте, а?
– В дежурную часть надо…
Женя помотал головой. Что было действительно нужно, так это срочно добраться до дома и принять какие-нибудь меры против дневного света в комнате… И, наконец, все обдумать и решить, как существовать дальше. К тому же милиционеры начали раздражать его, а особенно – тот, что был помоложе.
– Я тороплюсь. Документы покажу, если так уж…
– Я сказал – в дежурную часть, – в тоне молодого звякнул начальственный металл.
Женя взглянул напоследок на спящую малютку и отдал ее усатому, который принял ребенка неловко, но безропотно. Молодого же поймал за локоть и повернул к себе.
– Слушай, дружище, ну тороплюсь я. Забери козявку и пристрой – Родина тебя не забудет.
Начальственная мина стерлась без следа. Молодой моргнул, глуповато, но мило улыбнулся и подался вперед. Женя потрепал его по щеке – и не встретил никакого отпора; парень истово закивал, продолжая нежно улыбаться. Женя догадался, что его состояние сейчас напоминает обыкновенную эйфорию смертного, которого приласкал Хозяин, и приказывать можно все, что угодно.
«Я же
– Давайте, ребята, несите дите в тепло, а то простудится.
Молодой печально вздохнул и с явной неохотой направился в сторону пикета. Старший побрел за ним, прижимая спящего ребенка к животу. Женя несколько минут смотрел им вслед, потом побрел прочь.
– Так вот… Я хотел тачку поймать, чтоб скорее добраться домой. Хвать за карман – а он пустой. Моя мелочь у Лизы осталась, а ее бумажник – в куртке, а куртку я там забыл, в «Лунном бархате» этом… И вот я, значит, оказался около площади Восстания, идти мне, сама понимаешь, до родных новостроек черт знает сколько, а времени уже шел второй час ночи. Я заторопился, хотя и знал, что светает поздно… Чудно как: я ведь понимал, что уже мертвый, но все равно было страшно, как живому. Еще раз умереть страшно, по-настоящему…
Из всей одежды на Жене остались только костюм с шелковой рубашкой да ботинки, но он почти не чувствовал холода и сырости. Он шел очень быстро, тело повиновалось охотно и легко, как тело крупного хищника. Ночь летела рядом и вокруг, благоухая дождем, и Женя впервые ощутил в холодном аромате октября чуть уловимый ужасный душок, от которого на звере внутри него встала дыбом шерсть.
Запах смерти.
Ночную сущность города пришлось пересмотреть, пришлось изучать, и принимать заново. Город, знакомый с детства, любимый, родной, оказывается, имел двойное дно – и там, на дне, происходило нечто, о котором Женя пока не имел ни малейшего понятия.
О, этот двоящийся город, ночной мираж…
Серебристо-черный лабиринт улиц то там, то тут пересекают незримые, но осязаемые границы между бытием и инобытием. Деловитый прохожий проскочит эту зону, не заметив разницы, не опуская воротника, не обращая внимания на еле ощутимую перемену дыхания, но стоит всмотреться в электрический полумрак, вслушаться, подышать поглубже этой мокрой мглой – немедленно обрисуется явственное различье. Чужой тебе город – и в лицо пахнет странным, сладким, пряным ароматом, ветер простонет неприкаянной душой, заскулит бездомным щенком, взвоет с привизгом, тихонько и зловеще – и в душу вползет медленная, сладкая, тягучая жуть, болезненная истома, нежная ноющая боль… Такое приходит в путаных снах переутомленного или больного смертного – тогда вкрадчивые, кромешно-прекрасные видения спутываются с ужасными призраками в плотный клубок бесконечного кошмара.
Только не беги. Тогда, быть может, встречный прохожий не узнает тебя и даже не попытается заглянуть тебе в лицо. Моли судьбу и уповай на языческих божеств, хозяйничающих по ночам, чтобы эта встречная тень оказалась обычным смертным – уличным бродягой, укуренным подростком, наемным убийцей, но смертным существом. Тогда он, может быть, пройдет мимо. Но если это нечто другое, а тем паче – парадоксальное создание с двойной, под стать городу, личиной… Тогда ты можешь раствориться в этом мокром струящемся сумраке и мертвом лиловом свете…
Обманчивая тишина. Фальшивое спокойствие. Сон, который оказывается притворством подкарауливающего врага, беспамятством несчастного друга. Что ж теперь с этим делать?
Женя шел, пролетая насквозь призраки прошедших и забытых трагедий, лепечущие, провожающие странными тоскливыми взглядами. Унылая тень бомжа, сбитого машиной, пробормотала что-то о десятке на опохмелку. Девушка-самоубийца всхлипывала, сидя на асфальте у стены того самого дома, с крыши которого шагнула последний раз. Парочка наркоманов, дружно «двинувших кони» вследствие «золотой вмазки», лениво взглянули пустыми осоловевшими глазами. Все они ждали, явственно ждали чего-то.
На знакомом Жене кладбище призраки скользили над палыми листьями тающими клочьями серого тумана, исчезали и появлялись в желтоватой полумгле героями закончившихся фильмов на стертой некачественной кинопленке. На свежей могиле мальчика, убитого в Чечне и вернувшегося домой в запаянном гробу, пили заупокойную водку и беседовали такие же мальчики, погибшие в свое время в Афганистане. Женя слышал обрывки реплик о «духах» и «чехах», провокациях и засадах; старые ветераны снисходительно называли новичка «салагой» и «мальком», но слушали с интересом, шаря воображаемые сигареты в карманах обгоревших окровавленных «хэбэшек». Они ничего не ждали и никуда не торопились. Или Жене это показалось?