Максим Далин – Костер и Саламандра. Книга 3 (страница 66)

Вэгс, которому мы Ланса уже давно представили, сделал самую дружескую и почтительную мину – с оттенком этакой скорби, о том, что приходится с юношей из ближайшего окружения государыни беседовать в совершенно неподходящем месте:

– Ну что вы, прекраснейший мессир барон…

– Вообще-то могли бы легко избежать, – сказал Ланс. – Вы ж знали, куда ехали, Вэгс. Что люди здесь: раненые, больные, может, умирающие. Которым ваше руководство, ваш король, элита ваша такие замечательные вещи готовили, что я поминутно Бога благодарю за их неудачу. Знали?

Вэгс чуть пожал плечами, улыбнулся беспомощно, мол, что ж, знал в общих чертах.

– Тут и ваши солдатики есть, так-то, – продолжал Ланс. – И гражданские. Несчастные мужики из Чащобья, что под раздачу попали. Их просто вывозить было некогда, понимаете? А что они перелесской элите – десятком больше, десятком меньше… Ну и решили их под нож пустить, чтоб не болтали. – И крикнул в толпу: – Правильно я говорю, лешак?

– А то ж, мессир, – с готовностью отозвались оттуда.

– Ну вот, – сказал Ланс. – Вы знали. Но бутылки эля раненым не прихватили. Флакончика бальзама обезболивающего. Куска хлеба… вот как так вообще?

Они растерялись. Это как-то уже и выходило за дипломатический протокол напрочь.

– Вы только не подумайте, что это я у вас прошу, – сказал Ланс. Я знать не знала, что у него может быть такой тон. – Наши доставили. И ещё доставят. Я просто удивляюсь, что вы не задумались и что кривитесь от хлеба с дымом. У вас же элита пропахла адом насквозь, удивительно, как это вы ещё не принюхались.

– Рандольф мёртв, – сказал Вэгс, меняясь в лице. Всё-таки нервы сдали. – И его… адские приближённые… мертвы или вскоре умрут. Это никогда не повторится, мессир Ланс.

– А вы уловом-то не хвастайтесь, пока он не в корзине, – хмыкнул Ланс. – Рыбка и сорваться может. Или вы собираетесь всю элиту под корень вырезать, добрый человек?

Как в воду глядел.

А Вэгс со своим референтом и шефом газетёров дружно решили, что ночевать на закрытой базе они не будут. Лучше в лесу, но тут – не будут. Клай меня насмешил до слёз, отозвав в сторонку и сказав тоном столичной портовой торговки рыбой: «Баре брэ-эзгають!» – но всерьёз никто, конечно, не стал их останавливать.

Уже перед отъездом я взяла Ликстона, он прихватил светописец, – отличный, лёгкий, как раз для корреспондента, на складной треноге – и мы с ним сходили в штабной корпус. Он был молодец, не блевал, не падал в обморок и смотрел на меня с обожанием за то, что я всё показываю. И я ему показала и человеческие головы, и кое-каких тварей в спирте, и засушенные руки – и много всего в таком роде.

Он, чистый простец, даже без тени Дара, держался как некромант. Я даже сказала:

– А вы – ничего, мэтр Ликстон, не трус и не слабак. Не бегаете тошнить поминутно.

Он мне улыбнулся, очень мило:

– Так я ж, леди Карла, как подумаю, какие у нас тиражи будут, – аж на душе теплеет. Вон «Северный вестник» и «Перелесская правда» побежали подышать, всё-таки слабоваты в поджилках оказались сюда зайти – значит, не будет у них таких карточек! Опять же, к нашей газете люди будут относиться как к достойному источнику, верно? Не поганые какие-то там рисунки, а светокарточки, совсем иное дело!

– Ну и молодец, – сказала я. – Тогда пойдёмте смотреть дальше.

Он с готовностью пошёл. Я его привела в кабинет, где Валор и Хельд паковали Индара и демона, оборачивали ящики мешковиной, чтобы везти с собой.

– Откровенно говоря, деточка, – сказал Валор, – я бы отпустил эту трижды грешную душу. Пусть он сам разбирается с Богом и миром. Зачем он в столице?

– Мы забираем архив Марбелла, – сказала я. – И архив самой Хаэлы. Вдруг Индар знает что-то ценное и сможет помочь разбирать бумаги…

– Предположу, что отец Грейд справился бы не хуже, – заметил Валор. – Но… ваша интуиция порой поражает меня, деточка. Будь по-вашему.

– А что здесь? – спросил Ликстон.

– А здесь, милейший, демон, который находился на теле Хаэлы, – сказал Валор. – Желаете взглянуть?

У Ликстона глаза вспыхнули, как угли. Мало того, что он сделал пяток светокарточек, – он ещё и подобрался вплотную и подосадовал на то, что тварь шевелится и изображение на карточке может выйти смазанное. Ему было не страшно и не противно: Ликстона пожирало любопытство.

– Позвольте обратиться к вам с просьбой, милейший Ликстон? – сказал ему Валор, когда съёмка была закончена. – Очевидно, надёжнее всего было бы перевезти этот ящик в моторе, но предположу, что мессир Вэгс будет не в восторге…

Ликстон взглянул на Валора, как кот на рыбью голову:

– Конечно же, они будут в ужасе, прекраснейший мессир! Это уж вы мне поверьте. Но и не надо. Мы можем отвезти ящик на мотопеде! Поставим в съёмную тележку, привяжем тросиком – и отлично довезём, не беспокойтесь. Но вы ведь отплатите мне добром за эту маленькую услугу, не так ли? Вы позволите сделать ваш светописный портрет, мессир Валор?

– Хотите попугать ваших соотечественников страшными прибережцами? – весело спросил Валор. – О, я не стану возражать, но в свою очередь попрошу отложить портрет до нашего прибытия в столицу. Мне представляется, я неважно выгляжу.

– Глаз? – спросила я. – Должен болеть, да? Фогель его непременно заменит.

Валор сделал тот жест, который делают все фарфоровые, когда хотят пожать плечами:

– Предположу, что это странно прозвучит, дорогая, но… Изрядно безобразно выглядит? Дело в том, что я не хочу его менять. Видимо, когда мне в глаз попал осколок, я должен был окриветь, но я вижу им… странно. Фантомная болезнь некроманта – кажется, это так правильно называется в медицине? Предположу, что у фарфоровых бойцов она встречается не так уж и часто. Мне хотелось бы как следует изучить этот феномен.

– Не безобразно, – сказала я. – Просто я думаю, вам больно…

– Уже не так остро, как сразу после ранения, – сказал Валор. – Не беспокойтесь обо мне, дорогая.

Ликстон жадно прислушивался. Я думаю, он страшно хотел записать наш разговор на ролик или хоть в блокнот – его останавливали только остатки совести.

И ящик он сам помогал Хельду тащить. А Хельд страстно ему рассказывал, как над лесными королевствами Великого Севера восходит новая заря, и про знамёна с папоротником. Как ни странно, нашёл в Ликстоне благодарного слушателя.

Более того: пока мы всё паковали и готовили отъезд, Хельд двинул речь перед перелесскими кавалеристами. И трое кавалеристов, к нашему удивлению, активно к нему присоединились! Возмущались, что их призвали силой, и успели сказать много предельно нелестного и о Рандольфе, и о Хаэле, и о вполне чернокнижной элите Перелесья. Совсем юный кавалерист, ещё с парой красочных прыщей на носу, даже высказался в том духе, что Божье правосудие занесло над нечестивым перелесским королём блистающий меч справедливости, – и этот пафос радостно приняли остальные. Перелесцы размечтались о грядущем золотом веке, заболотцы – о свободе, наши слушали слегка скептически, а Валор, чуть коснувшись, тронул меня за локоть:

– Запомните это, милая деточка. В ближайшие годы вино в Перелесье будет намного дороже крови, я полагаю.

– Почему? – удивилась я. – Всё ведь уже, дворцовый переворот закончен. Нет, наверное, ещё кого-то будут гонять, арестуют, может, и казнят, но в целом…

– Поглядим, дорогая, – грустно сказал Валор. – Поглядим.

– Уж устроят они в своём Заболотье, – хихикнул подошедший Ликстон. – Вот чтоб я сдох, на это уж точно интересно было бы поглядеть…

– Что-то мне подсказывает, милейший, – заметил Валор, – что вы ещё наглядитесь.

– Леди Карла, – окликнул от мотора Вэгс, – вы не желали бы поехать в моторе и побеседовать по пути?

– Нет, – сказала я. – Возьмите Валора, прекрасный мессир. Он вам всё расскажет. А я просто покажу всякое, что он не видел.

Вэгс поклонился и сделал Валору приглашающий жест – притом что даже мне, не особо искушённой во всех этих дипломатиях и этикетах, было заметно, что вся эта компания как-то стесняется или побаивается Валора, несмотря ни на что.

А Валор согласился с поклоном: «Несомненно, мы с пользой проведём время, прекрасные мессиры. Я закончу – и непременно к вам присоединюсь», а потом тихонько сказал мне:

– Весьма сочувствую их дипломатам, дорогая деточка. Они ещё не опомнились… а времена для них наступают очень непростые… как и для всего Перелесья.

Подошли Клай и Ильк с костяшками в поводу. Ильков Шкилет вёл себя уж совсем как живая лошадь, до смешного: он даже наклонился к Тяпке, которая его радостно облаяла, будто обнюхать её хотел. Зато Клай привёл обычную костяшку, которая подошла и встала, как лошадиное чучело, – и именно на ней было второе седло. Они с Ильком, видимо, его переставили.

– Оно, конечно, жаль, – сказал Ильк, потрёпывая своего коника по шее, – но лучше уж вам на обычной костяшке ехать, милая леди. У Шкилета тут живые лошадиные закидончики прорезались – мне в радость, а вас не испугало бы.

– Забрал лошадку у убитого, – грустно сказал Клай. – И я не такой лихой кавалерист, как Ильк. Поедешь со мной, леди-рыцарь?

– Во-первых, да, – сказала я. – Я с тобой на чём угодно поеду, да хоть пешком пойду. Но вот что меня царапает всё это время: Шкилет, похоже, уже с Тяпкой сравнялся, только ржать не может, а эта костяшка осталась совершенно нормальной… Почему одухотворились не все? И почему они вообще одухотворились-то?