Максим Далин – Костер и Саламандра. Книга 3 (страница 15)

– Господи, – пробормотал Клай. – Прекраснейшая государыня, нам всем повезло, что я фарфоровый, потому что будь я живым – сгорел бы от смущения, а от моего возгорания случился бы пожар и во Дворце. То есть… простите, служу короне и Прибережью!

– Мессир капитан перешёл в гражданский режим, – хихикнула я.

– Это ничего, – сказал Олгрен. – У мессира капитана будет время вернуться в режим солдата. Однако я не ошибся, вы видите, Клай, не так ли?

– Да, – сказал Клай. – Вы были правы, адмирал: девочка тоже сумела пройти. И это значит, что мы теперь – совсем особая боевая единица. Туз в вашем рукаве, прекраснейшая государыня, если мне можно использовать такое шулерское сравнение.

– Ах, какие пустяки! – рассмеялась Виллемина. – Если бы у меня была краплёная колода, я бы использовала её в этой игре не задумываясь: с нами играют шулерскими картами, да ещё и держат нас на прицеле. Мы живы, держимся и можем надеяться победить лишь благодаря настоящим героям – как вы, мессир Клай. Позвольте?

Взяла со стола пурпурную бархатную коробочку – и орден Доблести, с золотой Звездой и мечом, приколола на китель Клая сама. И он тронул Звезду кончиками пальцев.

– На удачу, государыня. Нам очень понадобится удача.

– Она будет, – сказала Виллемина. – Я верю.

– Полагаю, – сказал Олгрен, – вы даёте своим героям позволение действовать, прекрасная государыня?

– Да, – сказала Виллемина. – Мессира Клая и Долику вы заберёте сейчас, дорогой адмирал, а Дорин отправится в тренировочный лагерь Особого Отряда завтра утром, обычным человеческим путём, вместе с фуражирами. И связь мы будем поддерживать с помощью обычных писем, верно?

– Да, – поклонился Олгрен. – Которые передам я сам или кто-то из моих посвящённых.

– А мы идём на войну?! – восхищённо спросила Долика.

– Мы, беленькая мэтресса, идём учиться, – сказал Клай. – Мы с вами должны научиться работать вместе, как команда, верно? А уж когда научимся – пусть перелесцы за воздух держатся.

– Уже уходите… – вырвалось у меня.

– Прости, леди-рыцарь, – сказал Клай. – Ты же понимаешь. Обязательно надо.

Мне хотелось вцепиться и орать. Мы на секундочку взялись за руки – и еле-еле разжали пальцы.

– Удача обязательно будет, – сказала Вильма. – Простите меня, друзья мои. Впрямь надо. Я сделаю для вас всё, что в моих силах, клянусь.

И они ушли в зеркало, в громадное зеркало в нашей любимой гостиной – как в тёмную воду, не в отражение, а в золотистую тьму, пронизанную неживыми огнями.

Вот тут меня и сорвало. Я обняла Вильму изо всех сил, прижала к себе, уткнулась в её волосы, в запах фиалки и кукольного клея – и не ревела даже, а выла, скулила, от ужаса, от тоски, от любви, от безнадёги, от усталости. Моя государыня, прекраснейшая из всех, гладила меня по спине, молча – и слава Богу, что молча.

Скажи она что-нибудь – я вообще не смогла бы взять себя в руки. А так – получилось. Я постепенно успокоилась – и Вильма мне лицо вытерла и поправила волосы.

И улыбнулась. Снова.

Я мотнула головой:

– Слушай, я с ума схожу или… как ты это делаешь?!

– Что делаю? – удивилась Вильма. – Жалею тебя? Карла, милая, выпьем вишнёвого сока? Будешь?

– И ты со мной? – У меня даже хватило духу хихикнуть.

– Я с тобой всей душой, – сказала Вильма невозмутимо и протянула мне чашку.

– Ты улыбаешься.

– Я улыбаюсь.

Вот так вот.

– Хорошо, – сказала я. – Допустим. Но как, как тебе это удаётся?

Виллемина рассмеялась:

– Ловкость рук мессира Фогеля и немного мошенничества – лично моего. Ты же знаешь, дорогая, как девочки любят смотреть на себя в зеркало! Вот я и смотрела, думая, что можно сделать с моим неподвижным лицом. И кое-что придумала. Смотри!

И снова улыбнулась. И показала:

– Когда люди улыбаются, они сужают глаза и приоткрывают рот. Губы важно не столько растягивать, сколько чуть приоткрывать – получается то, что поэты называют «улыбкой глаз». Мне оставалось только научиться чуть-чуть прищуриваться и приоткрывать рот ровно настолько, чтобы это было похоже на улыбку. А чтобы вышло ещё лучше, мы с Гленой и мессиром Фогелем немного поправили мою маску. Вот здесь, в уголках губ. Эти тоненькие штришки-морщинки в углах глаз. И ямочки на щеках: я научилась чуть наклонять голову – тогда их обозначает тень.

– Стоп, – сказала я. – Они тебе что, лицо пилили? Резали, пилили, шлифовали? По живому?

Вильма обняла меня, взглянула снизу. Фантастически оживляла кукольное лицо, была невероятно мила – как не может быть мила никакая кукла, – мила как живая.

– Ну что же ты, милая Карла! Ах, мы же аристократки, мы же умеем терпеть и преодолевать себя, чтобы выглядеть подобающе! А это – пустяки сравнительно. Право, не больнее, чем… ах, я не знаю… не так больно, как вырвать зуб. Быть может, так же, как позволить смазать йодом разбитое колено в детстве. – И рассмеялась. – Такая пустяшная боль – и такая серьёзная выгода. И – я чувствовала себя такой живой… и чувствую сейчас! Это ведь важно, важно, дорогая моя сестрёнка.

– Зачем? – еле выдохнула я. Мне было больно за неё, я ни секунды не сомневалась, что она лжёт, что её измучила эта дикая процедура. – Ну вот зачем?

– Как зачем?! – поразилась Вильма, и её взгляд сделался лукавым. – Разве это не очаровательно?

Я поцеловала её в переносицу. Тёплая.

– Это так очаровательно, что можно обалдеть. Но зачем это очарование, ради которого тебя пилят и шлифуют, как каменную плиту? Я не могу понять.

Вильма задумчиво опустила ресницы. Она переставала быть куклой.

– Сестрёнка моя, светлая, честная и прекрасная, – сказала она странным тоном, то ли насмешливым, то ли печальным. – Я люблю тебя всей душой и всегда буду любить, потому что ты, кажется, одна такая на свете: ты не умеешь, не любишь и не хочешь лгать. Ты естественна, как бабочка, как птенец. Я восхищаюсь, но не могу такого себе позволить. Мне нужно двигать лицо, мне нужно менять его выражения, моё лицо – это инструмент. Я учусь управлять лицом, а это тяжело, когда оно фарфоровое.

– На что величайшая из королев тратит время, когда война идёт…

Вильма притянула меня к себе, коснулась губами моей щеки – как поцелуй.

– На оружие, дорогая моя Карла. На своё личное оружие. На то, что пойдёт в пропаганду, на то, что нужно для дипломатии. Я слишком хорошо знаю, что улыбка вовремя может спасти не одну сотню жизней, если речь идёт о дипломатической игре. Я поставила в ружьё дворцовые службы: в официальных приёмных, в зале Большого Совета, в Белой гостиной, в Синей гостиной – а потом и в прочих помещениях – переделывают светильники, потому что мне важен правильный свет. Там, где я могу на него воздействовать, он будет работать на меня. Я изучаю возможности этого тела. Я знаю: послы шепчутся, что Божье чудо оживило фарфор. Превосходно. Это нам на руку.

– Вместо того чтобы отдыхать, ты учишься вот этому всему…

– А раненые солдаты учатся ходить на протезах, чтобы вернуться на фронт. По сравнению с их ратной работой моя – салонные пустяки. Им надо быстро и чётко двигаться, бегать, ползать, стрелять. А мне надо уметь солгать так, чтобы поверили. Мне надо уметь очаровывать – и мне приходится переучиваться. Идёт неплохо, – улыбнулась Виллемина. – Однако взгляни на бедную собаку на полу – она, кажется, глубоко опечалена. Тяпочка, Тяпочка!

Тяпка с готовностью запрыгнула на диван и втиснулась между нами. Вильма принялась её гладить, Тяпка прижала лапой её руку и лизала пальцы. Свободной рукой Вильма обняла меня.

– Если бы ты знала, дорогая, – сказала она глухо, – как моей душе темно и пусто без тебя и без твоей собаки. Я ведь знала, насколько важное и необходимое дело ты делаешь – теперь ещё знаю, что ты сделала его настолько прекрасно, насколько вообще возможно… но как же мне хотелось порой послать за тобой немедленно!.. Ох, прости. Не подумай, что я упрекнула тебя. Просто настолько глубоко тебе верю, что смею иногда пожаловаться…

– Мы победим, – сказала я. – Видно по всему. И вообще – Господь же должен быть за нас!

– Да, но он зрит не вмешиваясь, – сказала Вильма. – Не считая неожиданных чудес вроде молитв Ричарда.

– А где Валор? – спросила я. – Его я тоже давно не видела.

– Я тоже, – кивнула Вильма. – Он очень занят. Вместе с мессирами Айком и Диэлем, тритоном, военными инженерами и экипажем «Миража» согласовывает наши будущие поставки оружия жителям вод. Они составляют основу договора – ну и прикидывают, сколько глубинных бомб сравнительно безопасно отвезти на «Мираже» за один рейс. Завтра утром мы провожаем подводное судно в новый поход – тогда мессир Валор и освободится.

Выходит, в эти дни Вильма была совсем одна. Одна – и ворох тяжёлой работы. И вот эта жуткая процедура…

И тут меня осенило.

– Королева моя драгоценная, – сказала я, чуть не плача, – ты что же, специально так выбрала время, чтобы переделать лицо? Когда меня не будет? Чтобы я не пыталась отговаривать и под руки не лезла?

Вильма ткнулась лицом мне в шею – длинные чудесные кукольные ресницы, тёплая, Боже мой… Ничего не сказала – не захотела сознаться, да и так ведь понятно.

– Ты очень устала, я знаю, – сказала я тихонько.

– Очень, – так же тихо сказала Вильма. – Я засыпаю, дорогая Карла. Я бы хотела просто поболтать с тобой… чуть-чуть… но…

Подняла голову и зевнула. И улыбнулась:

– Могу зевать, представь. Даже больше того – получается само собой.