Максим Далин – Костер и Саламандра. Книга 3 (страница 12)

Важно, что мы в ребят вложили очень много сил. И мне очень повезло, что я Долике понравилась, а нам всем очень повезло, что с ней остался Дорин, который жизнь отдал, пытаясь её защитить. Дорину она отчаянно не хотела причинить никакого вреда. Наверное, в сущности, кому угодно могла в таком состоянии, а Дорину – нет. Это нас всех спасло.

Дух-мститель – слишком страшная штука. Самое страшное – что ему всё равно, в общем, у него ни своих, ни чужих уже нет. Долика, останься она на произвол судьбы, убивала бы всех мужчин подряд, всех, до кого смогла бы дотянуться. А дух с такой силой много до кого может, если уж начистоту. Окончательно перестав быть человеком, Долика быстро добила бы и брата, просто втянула бы его душу в себя. Эта стихия – слишком уж громадная, слишком непредсказуемая: чем сильнее боль, обида, тоска, ненависть – тем больше сил… а Долика пережила такой ужас, такую боль нестерпимую…

Скорее всего, все окрестности несчастной деревни превратились бы вскоре в проклятое место. И даже некроманты обходили бы по широкой дуге, потому что упокоить духа-мстителя не каждому под силу. Слишком древние, слишком страшные тут работают чары – до самой сути, до основ рода, крови, родной земли, до самой сердцевины, из которой мы все вышли.

Южане не дадут соврать: у них такие вещи особенно красочно выглядят, и их порой можно прекратить только страшными обрядами, кровавыми жертвами – чудовищным искуплением, которое ещё не всегда и принимают.

Тётка Ика всё-таки умница. Они вообще бывают на редкость умными житейски, эти тётки, бабки, повитухи, травницы… Выбрала идеально точные слова: объяснила Долике, что, останься она духом, конец Дорину.

Брат сестрёнку опять спас – и ещё очень много кого, я даже представить боюсь, чем вся эта история могла бы закончиться.

Поэтому мы все их утешали, веселили, спрашивали, чего они хотят, как бы им было приятно выглядеть. Всё показывали, на что они хотели смотреть.

Дорин хотел быть человеком. И мы ему сделали самое реалистичное, самое достоверное, какое у нас с Фогелем только получилось, человеческое тело, привязали его тремя Узлами. Он чёлку себе захотел, захотел, чтоб ему веснушки вернули, – покойная мать говорила, что это звёздные метинки, Божье благословение, – мы с Гленой ему веснушки нарисовали, лицо у него было почти живое.

Узлы Дорину я вязала сама – и в тот момент, когда его звезда начала светиться, свистнула свою собаку. Точно знала, что и Дорин будет не против, и Небо будет не против этой капельки чуда для моей псинки… а у Тяпки будет немного больше настоящей жизни. Так и случилось: надо было видеть, как они с Дорином носились вместе, а потом обнимались, во дворе, под луной, в этом ветре, тёплом, солёном…

– Хорошо, что реветь не могу, – сказал мне Дорин. – Я собак люблю.

А Тяпка радостно хахала и совала ему голову под ладонь, чтоб гладил.

Но с Доликой вышла совсем другая история. Ей не хотелось – человеком и девочкой. Ей хотелось – машиной. Я ей пообещала, что она будет машиной, – и ей это душу грело и лечило. Мы с Фогелем и Динглом сделали ей механическое тело, как сумели, добавили бронзы, всю механику прикрыли полупрозрачным каучуком, чтобы просвечивало, а шарниры даже не попытались прикрыть. В фаланги пальцев она попросила стальные плашки с шипами, кулак у неё стал как кастет. Практического смысла не очень много, но ей понравилось. Маску Долика нам запретила раскрашивать, велела оставить белый фарфор, мы только белые ресницы наклеили – чтобы песок в глаза не попадал. Человеческих ощущений ей не хотелось вообще – и я её привязала двумя Узлами всего. А ещё ей белого хотелось, чистоты стерильной. Жутковато она выглядела – белая девочка, волосы белоснежные, белый фарфор, платье белое, глаза из матового белого стекла, – но на себя с наслаждением смотрела в зеркало подолгу. Прикасалась к себе – и, мне кажется, просто в болезненное удовольствие ей была фарфоровая бесчувственность.

В общем, ребята стали меньше похожи друг на друга. Зато Долика перестала шарахаться и скидывать руку Дорина, если он её обнимал. И было ещё кое-что.

Когда я привязала душу Долики, то точно не ожидала, что она начнёт так же носиться по госпитальному двору с собакой, как её брат. Она из часовни вышла медленно и осторожно, будто прислушивалась к себе, Дорин её встретил… я решила дать им поговорить, не мешать, отозвала Тяпку, ушла разговаривать с братцем Фрейном и Фогелем. И поэтому меня просто поразило…

Визг. Долика визжала.

Не от ужаса, а восхищённо, как визжат девочки, когда купаются. И через миг Дорин так же восхищённо заорал. Это не они – я перепугалась, выскочила из часовни в ужасе, а Тяпка понеслась во двор впереди меня.

Долика прыгала и хлопала в ладоши, а Дорин уже не вопил, но стоял в такой победительной позе, будто пожар плевком потушил.

– Вы что! – рявкнула я. – В корпусе раненых спят же!

– Простите, пожалуйста, леди Карла, милая, – замурлыкала Долика, как кошечка, и за руку меня взяла. – Я просто не удержалась. Простите, пожалуйста, я так боялась, так боялась, что из тела оно уйдёт, а оно… – И прижала ладонь к груди. – Там. На месте.

И камешек из палисадника сорвался с места, взмыл вверх, как шутиха – рраз! – и пропал в небесах. Не знаю, где он упал, – где-то очень далеко. Дорин восхищённо присвистнул, а мне померещился этот светящийся белый туман у Долики в глазах.

А Тяпка снова устроилась позади моих ног, да так и осталась там.

– Она боится? – заметила Долика, спросила погрустневшим голосом.

– А как ты думаешь, – проворчала я. – Между прочим, я тоже боюсь. А Дорин не боится только потому, что не знает, на что ты в действительности способна.

Долика присела, протянула руку к Тяпкиной морде:

– Собаченька, собаченька, не бойся! Пожалуйста! Я никогда не буду обижать хороших. Только гадов!

– Это же правда, – сказал Дорин. – Она же чудесная, леди Карла! Она будет только гадов. Мы же воевать будем. Она же оружие, да?

Тяпка слушала, пошевеливая ушами, но из-за моих ног не выходила.

– Оно у тебя на месте, – сказала я. – Но ты же знаешь, что всех солдат учат обращаться с оружием?

Долика подняла глаза на меня.

– Учат, правда, – сказал Дорин.

– Иначе ведь ствол ружья может разорвать, – сказала я. – И пушка может взорваться, и бомба может взорваться прямо в руках. И новое тело не поможет: ты уйдёшь и наверняка ещё кого-нибудь погубишь. Поэтому ты должна научиться это контролировать. Замечательно, отлично контролировать, как самый лучший солдат – свою винтовку.

– Я могу, – сказала Долика.

– Ты визжишь среди ночи. А там люди спят, без рук и без ног. Которые убивали гадов.

Долика встала. Дорин обнял её за плечо, и она не отстранилась.

– Я поняла, – сказала она странным тоном. Не виноватым, но… раздумчивым. – Я просто… должна же была проверить. И я очень хочу на фронт. Я буду контролировать, я могу.

– А то, что на фронте будут командиры, ты понимаешь? – спросила я.

– Фарфоровые, – кивнула Долика. – Так я и не против.

Тогда я и приняла решение окончательно.

В зеркало в холле госпиталя, в то самое, куда полюбила смотреться Долика, я позвала адмирала… ладно-ладно, своего друга Олгрена.

Он быстро пришёл. Мне показалось, что он обрадовался. Соскучился по мне, что ли… удивительно. Но в любом случае улыбался он во все клыки:

– Драгоценнейшая леди-рыцарь, как долго я не имел удовольствия и счастья лицезреть! А как же обсуждать слухи, сплетни и сведения о происходящем в Сумерках?

– Сплетни? – я сильно удивилась. – Ты что, Олгрен? Ты ли это?

– Ну, – ухмыльнулся он, – я просто не знаю, как это назвать. У меня есть ворох новостей для тебя – и ни малейшей возможности оторвать вас от дел, дорогая. Я же вижу, каким жутким светом сияет в последнее время это, несомненно, богоугодное заведение. Я не суюсь вам под руку и помалкиваю. Тут ни я, ни кто-то из моей свиты точно не сможем помочь.

– А, вот как. – До меня дошло. – Ты знаешь про Долику?

– Все знают про Долику, – ухмыльнулся Олгрен ещё шире. – Но это мы пока оставим: есть более насущные вопросы. К примеру, наша связь. Через зеркала связываться опасно, телеграф есть не везде. Те, кто хочет подать или получить весточку, в отчаянии, леди-рыцарь. Они опасаются. Боятся, что посвящённые Эрнста смогут перехватить эту весточку и шепнуть кому-нибудь по другую сторону Межи. И я дожидался момента, когда вы не будете так нестерпимо заняты, чтобы предложить вам услуги почтальона, дорогая.

– Придётся невероятно кстати, – сказала я. – Спасибо. Ты чудесный.

– И я вас люблю, милая леди, – сказал Олгрен и двинул бровью, этак якобы многозначительно. – Но с чего же мы начнём? С того, что я должен доставить от вас, или с того, что у меня припасено для вас?

Я задумалась. Я знала, что именно и кому нужно доставить, но… вдруг есть какие-то важные новости, которые смогут всё изменить?

– Сначала ты, – сказала я.

– Дивно. – Олгрен бросил треуголку на пол у конторки, за которой обычно читал братец Фрейн. Милейший был жест, будто шляпа вовсе и не видимость. – Начнём с того, что наш с вами побратим в Сумерках, маленький Ричард, просит разрешения заходить к вам запросто. Он слишком юн, чтобы намекнуть лично, и слишком серьёзно к вам относится, чтобы приходить без зова.

– Конечно, пусть приходит. А как он? – спросила я. – Тяжело ему?