Максим Далин – Костер и Саламандра. Книга 2 (страница 54)

Я сама ему налила – и Ричард выпил, будто у него в горле пересохло. Глаза сделались чуть бодрее.

– Ну вот, – продолжал он со вздохом. – Акс был без памяти. Турин сказал, что сначала-то он был в себе ещё, а потом ваши медики ему замирательной микстуры дали. Чтоб спал и не мучился. Им с Мунгом тоже дали – только не такой крепкой, хотя Турин мне и сказал, что чувствует себя, как малость вдетый.

Я улыбнулась – вспомнила этот перелесский жаргон.

– А Мунг, – сказал Ричард, – лежал и плакал. Я думал, у него жар, но это он жалел, что не убили сразу. Еле выговорил, так заикался, что – всё, мало того что впереди сплошной ад, так он ещё и калека, чисто корм для тварей. И Турин не плакал, но вид у него был такой, будто он уже решился застрелиться – только вот раздобыть бы пистолет. И это всё было понятно. Вот что было непонятно: ваши-то тоже лежали тут же, в лазарете. И тяжёлые, и всякие. И пока я пытался Мунга как-то утешить, к вашему парню рядом пришли приятели – и они начали разговаривать. Тут и Мунг заткнулся, и я тоже – мы стали подслушивать. Ваш раненый тоже ведь был ранен в ногу – а это всех нас очень занимало, вы ж понимаете.

– Серьёзно ранен? – спросил Ольгер.

– Как Мунг, не легче, – сказал Ричард. – И говорит своим: мол, врачи говорят, что тяжело ногу сохранить, да и будет он потом всю жизнь хромать и боли терпеть, а лучше отнять. Я думал, другие парни начнут его убеждать не даваться, а они – наоборот! Ты, говорят, не думай отказываться, тебе протез положен за казённый счёт, ты с протезом Фогеля ещё плясать будешь, а откажешься – ползать тебе на костылях. И стали вспоминать Риэля какого-то, которому ногу отняли почти по бедро, а он из отпуска вернулся в часть. Ребята так слушали, что у меня сердце заныло – ну я и набрался наглости. И говорю: а можно поговорить с Риэлем?

– Неужели привели? – спросила я.

– Именно, – Ричард даже улыбнулся тенью улыбки. – Парняга здоровенный, не меньше чем с Вика ростом, вошёл легко, мы не поверили, что безногий. А он, как циркач какой-то, задрал штанину и поставил ногу на табуретку. Ноги-то у него не было вот по это место, а был диковинный протез из каучука и каких-то железячек. Этот Риэль нам и рассказал, что фарфоровые солдаты – никакие не мертвяки, что это тоже протезы. Такая наука. Медицина и некромантия, с Божьей помощью. Так и сказал, понимаете? С Божьей помощью. Чтобы могли сражаться с адом. Вы бы слышали, как он сказал.

– Вы все поверили? – спросил Ольгер.

– Да, – сказал Ричард. – Все. Я увидел, что у парней появилась вроде надежда. И у меня тоже появилась надежда. Потому что, понимаете, я ему поверил, что с Божьей помощью. Потом уже я много разговаривал там… и с капелланом, и с некромантом. Наставник Олин – я понял, что настоящий наставник, без адского обмана: у него глаза человеческие, тёплые. И не совсем еретик, по нашим меркам, по перелесским: мы с ним вместе молились по канону Сердца Мира и Святой Розы. А некромант там – мэтр Далайр, славный мужик, тоже деревенский. Братва окопная, дурные зубоскалы, его прозвали Демоном, потому что рог у него на лбу, с полпальца длиной, слева, но… ну не знаю, не чуял я в нём ада.

– Он лошадок из соломы делал? – спросила я. Вспомнила – как-то даже тепло стало.

– Из сена, – кивнул Ричард. – Я видел, как он одра такого делал из бычьих костей. Бык-то братве в котёл пошёл, а кости-то мэтр Далайр собрал, обчистил и сеном обмотал. У них в хозяйстве такие одры и пушки таскали. Дохлая падаль – а не страшно.

– Потому что не адская тварь, – сказал Ольгер. – Это понятно.

– Да, – сказал Ричард. – Но не как собачка у леди. Собачка-то живая, а те одры – просто кости, мэтр их сам двигал, будто марионетки.

– На верёвочках Дара, – Жейнар покрутил пальцами, дёргая воображаемые верёвочки. – Простые кадавры, ничего в них страшного нет.

Ричард снова кивнул.

– На вашей стороне, – сказал он странным тоном, чуть улыбаясь, но горько, – ничего для меня страшного нет. Война, известно… всякое бывает, и люди разные. Но вот такого страшного, такого, понимаете, чтоб кровь в жилах застывала, чтоб душу резало и хотелось винтовку в рот засунуть и вышибить себе мозги, лишь бы не чувствовать… вот такого у вас и нет. Я это так и поручику Эрику говорил, и мессиру Фольду. И вам скажу. Поэтому я сюда и поехал. Если вы воюете с адом – всё-таки нужно мне быть с вами вместе. Пока. Пока мы вместе его не победим. А потом уже мы в Перелесье разберёмся, что к чему.

Ричард, конечно, очень бодро решил, что ему нужно сражаться на нашей стороне – но всё равно его ситуация терзала ужасно. Потому что, как ни крути, наши солдаты убивали его братву. И никакой возможности как-то убедить братву сдаваться в плен или переходить на нашу сторону у нас не было: перелесцы видели ад глаза в глаза. У них не умещалось в голове, что на нашей стороне при таком кошмарном раскладе может быть как-то иначе.

А я показала Ричарда Виллемине и Лиэру. Я чувствовала, что этот парень у нас при дворе не просто так, что-то его ведёт, – ну и на удачу показывала его всем подряд. Слушала и думала.

Выводы получались интересные.

Виллемина произвела на Ричарда совершенно оглушительное впечатление. У него руки затряслись, когда он увидел нашу дивную государыню. Но не от страха: я знаю, как он чувствовал страх. Просто нестерпимо было заглянуть в глаза той зверюге, что зовётся пропагандой: это ж такой вал вранья, самого злобного вранья, что и сам не можешь понять, как в такое в принципе можно поверить.

Особенно если верил.

– Вот, – сказал Ричард и вморгнул слёзы. – Вот что я ещё на фронте понял, прекрасная государыня. Вы – как фарфоровые бойцы. И вас ад не видит, а если какая адская тварь увидит – она боится.

– Вот как, мэтр Ричард? – ласково сказала Виллемина. – Так-таки и боится?

– Жруны эти самые… простите, государыня, твари адские – до самого последнего момента и не видят, и не чуют, – сказал Ричард. – Поэтому командиры с вашей стороны и думают, что фарфоровые – лучшие лазутчики. Жруны чуют живых, и серые тоже, а фарфоровые… они через смерть прошли. Их не чуют. Я сам видел.

– Но убивают, – тихо сказала Виллемина.

Ричард на неё посмотрел, как семинарист на обожаемого наставника, не как на королеву.

– Конечно, – выдохнул он. – Вы, государыня, им страшный враг – и фарфоровые бойцы тоже. Они на всё готовы, чтобы убить. Но чутьё у них сбоит, понимаете! Они соображают, что их враг пришёл, только нос к носу, совсем вплотную.

Виллемина переглянулась и со мной, и с Лиэром – и Лиэр опустил веки согласно, и вообще всем лицом показал, что чего-то такого и ожидал.

– Да, – сказала Виллемина. – Получается, что фарфоровые – наш передовой отряд. И что мы можем возлагать на них очень много надежд.

– Точно, прекрасная государыня, – истово закивал Ричард. – Я видел. Ваше прямо оружие против ада.

– Наши мёртвые, – еле слышно сказала Виллемина. – Наши убитые.

Это было сказано так, что даже меня передёрнуло жутью.

– Выходит, так, – сказал Ричард.

И он в этом явно чуял что-то правильное, и я в этом почувствовала что-то совершенно правильное. Но почему-то это правильное вызывало такую тоску, что ныло сердце.

Вильме снова надо было бежать после этой аудиенции на четверть часа – но я её поймала. На минутку: мне очень нужно было послушать, что она скажет. Нужен был её холодный спокойный разум, трезвый – чтобы себя немного охладить, чтобы стало не так больно и стало можно работать дальше.

Ещё мне хотелось её обнять – и мне показалось, что и ей хотелось. Подержаться друг за друга. Понять, что у нас ещё есть какие-то тела.

Что мы ещё на этом свете.

Вильма взяла мою голову в ладони, как когда-то:

– Карла, милая, тебя ведь что-то мучает?

– Ты понимаешь, как всегда, – кивнула я. – Меня мучает, потому что тебя ведь мучает. И у тебя болит, я чувствую. Когда ты сказала «наши мёртвые»…

И тут Вильма обняла меня порывисто и прижалась. Её потряхивало, как живую.

Я её гладила по голове, по плечам, я ещё не понимала пока – и ждала, когда она сможет говорить. Мне стало ясно, насколько чудовищно она устала за это время, моя королева.

– Жаль, – глухо сказала Вильма мне в шею. – Жаль, что я не могу глубоко подышать. Это мне всегда помогало. Но ничего. Ты мне тоже помогаешь, леди-адъютант. Половина моего воображаемого сердца. Мне уже легче.

– Очень тяжело, Вильма? – спросила я. Я её держала, как Клая, когда он уходил на фронт.

Она встряхнулась, как птица, и выпрямилась. По её кукольному лицу ничего было не прочесть.

– Моим братьям на фронте тяжелее, – сказала она. – И будет ещё тяжелее. И, быть может, будет нестерпимо тяжело, когда кончится война.

Меня это потрясло.

– Не понимаю, – пробормотала я.

Она снова обняла ладонями моё лицо, заглянула в глаза:

– Мы, фарфоровые солдаты, меньше, чем люди, и больше, чем люди. Нам не нужно ни есть, ни пить. Нам не нужно дышать. Мы намного меньше устаём.

– Мы… – шепнула я.

– Мы, – кивнула Виллемина. – Мы, фарфоровые бойцы короны Прибережья. Ты ведь понимаешь, милая, милая моя сестрёнка: я ровно такой же солдат, как и они. Меня так же убили. Меня так же подняли. Я так же воспринимаю мир. Я кусок моей страны, острый осколок того же самого фарфора. Мы, фарфоровые, настолько крепко связаны с нашей верой, нашей страной и нашей войной… я не поверила бы ещё год назад, что такое вообще возможно. И их всё больше – тех, кто отдал человеческую жизнь, а теперь душу отдаёт. Мы с ними – одно.