Максим Далин – Костер и Саламандра. Книга 2 (страница 40)

Я её прижала к себе изо всех сил. Тут же поняла, как кошмарно соскучилась. И Тяпка начала восторженно скакать вокруг и лаять – кажется, она тоже соскучилась смертельно. А Виллемина безнадёжно пыталась как-то обнимать нас всех.

– Государыня, милая, хорошая, куда же ты собралась в такую пору, а? – сказала я ей куда-то в шею. – Неужели до утра не терпит?

– Не терпит, – весело сказала Вильма. – Карла, милая, мы идём смотреть секрет Далеха.

– Он же хотел только для твоих глаз, – сказала я.

– Ах, сестричка! – рассмеялась Вильма. – Твои глаза – это тоже мои глаза. И ваши, мэтр Клай, тоже. Пойдёмте вместе. Мне кажется, это будет очень любопытно.

Я думала, мы пойдём в каземат. Но Вильма накинула плащ с капюшоном: она собиралась на набережную. Вот просто – туда, где мы устроили чудо с душами моря.

Она торопилась – и мы прибавили шагу. А Далех, оказывается, ждал на спуске, у самой воды. Над ним горел фонарь – и в свете фонаря широкая ряшка Далеха просто сияла. Рядом с Далехом на широких каменных перилах лежала та самая котомка.

Стояла на удивление тихая ночь. Море перед нами лежало как зеркало, почти без ряби, в туманной дымке штиля. Над ним в размазанных ветром облаках ныряла ещё яркая луна.

Виллемине Далех поклонился, как южане кланяются, когда хотят показать очень серьёзное уважение: дотронулся рукой до пирса, а потом приложил ладонь к сердцу.

– Славная погода, дорогой шаман, – сказала Виллемина. – Нужна дымка, да? Облачная ночь? Я всё запомнила верно?

– Верно запомнила, великая мать, – сказал Далех. – И дымка нужна, и облачка нужны, и луна нужна, – сложил пальцы пучком и чмокнул этот пучок. – Славная погода! Лунный свет – обманный свет, облачка – тоже обман, ненастоящие барашки… самая подходящая ночь, чтоб обмануть, я бы сказал великой матери. Чтоб обмануть, а потом посмеяться.

– Ты об иллюзиях своих? – спросила я.

– Точно-точно, – сказал Далех. Глазки сощурил в щёлочки, у него было очень хорошее расположение духа. – Вот смотри-ка, белая леди, тёмная леди.

Открыл котомку – и туда Тяпка тут же полезла носом. Далех отодвинул её нос и достал деревянную лодочку. Обычную такую лодочку, детскую игрушку, размером с ладонь.

А мы, наверное, очень потешно уставились на эту игрушку. Фокуса ждали ведь.

Далех положил лодочку на перила и вытащил ещё молоток и пригоршню кнопок с плоскими головками. Такими кнопками в отелях к дверям прикалывают бумажки с надписями «не беспокоить» или «уборка в три часа пополудни».

Взял молоток и стал эти кнопки вбивать в лодочку, глубоко. В борта, в палубу – куда придётся.

– Это зачем? – спросил Клай, не удержался.

– Нынче время такое, – сказал Далех. – Деревянный кораблик – значит, рыбаки плывут, серебрушку ловить или там рачков. А для войны – железный корабль ходит по воде. Броненосец ходит. Железные пушки несёт.

– А, вон что, – догадался Клай с явственным смешком в голосе. – Это ты броненосец делаешь?

Далех невозмутимо покивал, вынул из торбочки большой толстый гвоздь и вбил в лодчонку вместо мачты. Потом отложил игрушку в сторону и достал ещё одну.

Так мы посмотрели, как он оббил кнопками три игрушечных кораблика. Я уже начинала терять терпение – но Далех, видимо, решил, что всё, хватит приготовлений. И запел.

По-моему, пел он на нашем языке. Во всяком случае, я понимала отдельные слова. Но общий смысл как-то плыл. Вроде бы Далех обращался к луне и к воде – и чаще всего повторял: «Подними туман. Освети луной. Унеси водой. Смой истинное, оставь ложное – вода приносит, вода уносит…»

Он бормотал, покачивался – и мне показалось, что я сейчас засну стоя. И в этом полусне я увидела, как Далех взял одну лодочку, поцеловал – и пустил в бьющийся прибой.

Волна тут же подхватила игрушку и потащила от берега – и вот тут начались те самые чудеса, которых мы ждали.

Чем дальше от берега уплывал игрушечный кораблик, тем он казался мне больше. Да он просто угрожающе рос! Шагах в пятидесяти от берега – стал с настоящую рыбацкую лодку, его несло дальше, я увидела, как на нём поднялись мачты, палубные надстройки… В какой-то момент волны перестали его тащить – он выровнялся и пошёл в открытое море, превращаясь из рыбацкого баркаса в миноносец, из миноносца – в грозный крейсер.

В морских предутренних сумерках вспыхнули кормовые огни. Спустя ещё минуту загорелся и сигнальный огонь Прибережья, а на флагштоке взвился наш голубой вымпел. Лунные блики тускло блеснули на стволах расчехлённых пушек. Крейсер шёл, оставляя в кильватере пенные струи – а я потихоньку себя ущипнула. Он был настоящий. Совершенно настоящий боевой корабль. Он мне снился наяву.

А Далех, продолжая напевать, спустил на воду ещё две деревяшки. И мы все, в том же сонном мороке, в полном обалдении от происходящего, увидели, как два эсминца охранения выходят в боевой поход вместе с крейсером.

На них горели бортовые огни Прибережья. Над ними реяли наши вымпела. От нашего берега в поход уходила армада, миновала дальний рейд, постепенно растаяла в тумане, бликах и тенях качающихся волн…

– Дорогой Далех, – тихонько сказала Виллемина, – вы меня поразили. Это ведь только видимость, да?

– Да, да, – покивал Далех и принялся упаковывать в торбу кнопки и молоток. – Великая мать всё верно поняла. Это наши грёзы, это наши желания, это мы наговорили, у моря спросили, у луны спросили – и теперь они будут по волнам плавать. Куда поплывут – про то я, конечно, великой матери не скажу, потому что и сам не знаю, куда поплывут. Куда ветер погонит. Но сколько будут плавать – скажу. До новолуния. Как затмится лунный лик – так наговор и спадёт.

– Ловко! – восторженно выдал Клай.

– Ещё бы не ловко! – сказала я. – А если по ним будут стрелять?

– А и пусть, – Далех легкомысленно махнул рукой. – Постреляют и перестанут.

– Ни снаряды, ни торпеды не могут причинить вред иллюзии, – кивнула Виллемина.

– Верно, верно понимает великая мать, – ухмыляясь, согласился Далех. – В них будут стрелять – и они будут стрелять. Дым будет, вспышки будут… только грохота не будет. Облака, лунный свет – неоткуда там грохотать. Постреляют – и разойдутся. Ход у них быстрый. Вода легко щепки носит.

Виллемина тихонько кашлянула:

– Далех, дорогой… а скажите: сколько корабликов вообще можно пустить в море?

Далех расхохотался:

– Великая мать хочет могучий лунный флот? Ужас нагнать? Если лучезарная хочет могучий лунный флот – шаман сделает флот. Страх будет, дым будет, вспышки будут – шаман глаза отведёт, уверенность убьёт, лишит храбрости в сердце… И пусть они гадают, что это им видится в тумане – лунное судёнышко или настоящий корабль великой матери. Пусть они не знают. Пусть луна им все нити запутает.

– А ты отводишь глаза всем? – спросил Клай. – И нашим морякам?

Далех поклонился Виллемине:

– Пусть лучезарная расскажет морякам про лунные кораблики. Их можно отличить – если знать, на что смотреть. Шаман отличит. Белый Пёс отличит. Белый рыцарь отличит. Некромант отличит.

– Очень хорошо, – нежно сказала Виллемина. – Завтра же утром об этом будет известно адмиралу.

– Великой матери нужно отдохнуть, – сказал Далех. – В тепле.

– Я не устала, – сказала Виллемина. – Я так рада была это увидеть!

Далех расплылся в улыбке:

– Нехорошо лучезарной обманывать своих союзников, ц-ц-ц! Я, шаман, вижу!

– Пойдём-пойдём, – сказала я. Взяла её за талию и потянула. – Я тебя сама спать уложу. Ты ведь весь день на ногах, да? И не пытайся надуть шамана и некромантов: мы чувствуем.

– Ну что мне с вами делать! – сдалась Вильма. – Повинуюсь.

– Можно я спрошу у Карлы, государыня? – сказал Клай. Вильма кивнула, и он продолжил: – Мы увидимся, леди-рыцарь?

– Мы постараемся, – сказала я. – Очень сильно. А там – что Бог даст. Иди.

– Ничего больше не скажу, – сказал Клай. – Ты и так всё знаешь. И оглядываться не буду: примета плохая.

– Вали-вали, – сказала я. – Философ.

– Идите, дорогой Клай, – сказала Виллемина. – Вам тоже нужно хоть немного отдыха.

– Мне – нет, государыня, – сказал Клай молодцевато, но с еле заметной грустью под словами. – Я бестия войны, я машина войны, будем отдыхать, когда мир настанет.

Он поклонился нам с Вильмой как офицер – глубоким кивком – и быстро пошёл по набережной прочь. А я не смогла ни шагу сделать, пока он не исчез в предутренних сумерках.

Тогда мы и пошли во Дворец.

В спальне Вильма так привычно сняла парик и надела чепчик с оборками, что мне это по сердцу резануло. Она освоилась уже. Для неё уже естественно. Для неё причёска – уже часть костюма, а не тела.

– Ты настолько сильная, что я поражаюсь, – сказала я. – Я даже завидую. Тому, как ты держишься, как ты держишь все удары Рока. Как воин.

Я помогала ей раздеться, как горничная, – и всё время хотелось её обнять и держать. Наверное, и Вильме хотелось: мы сели на кровать, обнявшись, – и Тяпка привычно просунулась между нами.

– И чему ты завидуешь, смешная, – сказала Вильма, положив голову на моё плечо. – Ты ведь рыцарь, ты воюешь, ты – на переднем крае, а я – фарфоровая тыловая крыска. Собираю по зёрнышку в наши закрома…

– Ну да, ну да. Давай будем прибедняться друг перед другом, – фыркнула я.

Вильма рассмеялась. Её смех мирил меня с её неподвижным фарфоровым лицом. Сейчас, когда она хихикала мне в шею, иллюзия была полной: я сидела с ней, как с живой.