Максим Далин – Костер и Саламандра. Книга 2 (страница 37)

Обнаглели мы до последних пределов. Ну уж я – во всяком случае.

Потому что год назад я бы о таком даже подумать не смела – вернее, мне бы просто в голову не пришло. А сейчас – ну а что такого? Ну просто Фрейн спит урывками – и хочется найти время, чтобы ему немного отдохнуть. И мы обряд сдвинули: не после полуночи, а сразу, как только наступили какие-то сумерки.

Весенние же сумерки. Ещё не очень поздние.

Мы с Клаем провели этот обряд. Клай очень радовался, а Барн был просто в восторге, как малое дитя, даже не пытался как-то себя в руках держать. Можно понять: их ведь сослуживцы, старые приятели, с которыми боевое братство и всякое такое.

Фарфоровые гренадеры вышли даже лучше, чем фарфоровые морячки. Люди мэтра Фогеля многому научились, да и технология у Рауля теперь была немного другая. Когда перед тобой не просто дух, а реальное тело – гораздо легче добиться некоторой индивидуальности у фарфорового лица. Я рассмотрела наших новеньких и убедилась, что Рауль – скульптор очень хороший. Не такой, как Глена: Глена старалась сделать очень красиво, а Рауль – особые чёрточки ухватить, может, даже характер в некоторой степени.

И каучук в мастерской начали использовать основательно, работать с ним тоже научились здорово. В какой-то степени он заменял фарфоровым мускулатуру, ну и само искусственное тело стало плотнее и в то же время гибче. Ватные мундиры – тяжеловаты. Мы планировали морячков тоже доработать со временем.

А привязывали мы всех бойцов двумя Узлами. Третий Узел – после победы. Я им так и объяснила: мессиры, милые, так воевать будет удобнее: не больно, если ранят. А человеческое тепло мы ещё успеем получить. Вот разобьём врага, выгоним ад в его логово – и будет тепло. И осязание, и живая ранимость, и вот это всё… Божье всё, в общем.

А гренадеры, между прочим, вели себя гораздо несерьёзнее, чем моряки. Видимо, потому что только что были живые, не отвыкли ещё. В часовне – ещё туда-сюда, а как только вышли, так и начали тыкать друг в друга пальцами и хамски ржать.

– Смотри-ка, Боур-то не сказал, что у него на носу бородавка была!

– Дамочкам нравиться хочет!

– Ой! Ой! Усы! Усы-то! Генеральские!

– Глазки всегда хотел голубенькие, га-га-га!

– Грудь-то, а?! Колесом! Грудь-то!

– Орденов влезет – воз!

– Холлир-то, братцы, чёлку себе отпустил! Воши не заведутся, так моль съест!

– Одно плохо, мессиры: рома не тяпнешь!

И Барн ржал и тыкался вместе со всеми, его тискали и обнимали, физиономия у него была блаженная – я понимала. Я вот так же обнимала Вильму, каждый день, каждый раз – никак не могла успокоиться: вот, не дух, тело, какое угодно, но тело.

Дух – это в чём-то утешительно, но… я уже успела понять: всё равно нестерпимо.

Человек уже не твой, а Божий.

А эти обормоты – они пока ещё были наши.

Клай вышел с Фрейном из часовни, простился с наставником – и быстренько навёл порядок в войсках:

– Мессиры, в шеренгу по двое – стройся! Смирно! Так. Эшелон уходит завтра, в три часа пополудни. Вам всем разрешён отпуск до часа пополудни. Кто родом из провинции – может посмотреть на столицу. Эрик и Тэшли могут сходить домой… только не напугайте родных. Холлир, было бы правильно навестить Дэгли в госпитале, он хотел тебя видеть. Сбор на вокзале, вторая платформа. Пока едем не на фронт, а на переформировку. Вольно, разойдись.

Кажется, единственное, что огорчало наше фарфоровое воинство, когда оно разбредалось парами-тройками, – это невозможность бухнуть на прощание. В этом, пожалуй, было что-то от существования в виде духа… но человек жив не хлебом единым, что ни говори.

Деликатный Барн ушёл с друзьями. И правильно: с его благородием же остался живой некромант, чего там… Его благородие воркует с девушкой, нечего стоять у них над душой. Недурное у Барна чутьё, подумала я, а Клаю сказала:

– Ты уже, кажется, годишься в генералы. Командуешь так, что и лошадь встанет смирно.

– Злая леди-рыцарь, – сказал Клай с явственной улыбкой в голосе.

Мы стояли у часовни и держались за ручки, как влюблённые детишки, – но мне было никак его не отпустить. То же самое: ощущение живого, осязаемой плоти, даже если держишь кости и бронзу, затянутые лайкой офицерских перчаток.

Я его держала – и страшно было отпустить.

Некромантка, извращенка, маньячка. Был совсем живой – не понимала, стал на две трети мёртвый – так остро поняла, что Дар жжёт и сердце режет.

– Можно позвать тебя на свидание? – спросил Клай. – Весна, фонари, набережная… гулять до рассвета?

– Можешь позвать, только я откажусь, – сказала я. – Меня ждёт Виллемина. Поговорить надо, а получается только урывками. Я думала, хоть после бала получится, а она из бального зала сбежала в Штаб… я её почти не видела с тех пор.

Клай кивнул, а меня разрывало от тоски: от тоски по нему, от тоски по Вильме, от тоски по миру… Я устала. Мне хотелось хоть немного тишины. Чтобы мы с Вильмой сидели на нашем любимом диване с ногами, чтобы между нами уютненько устроилась Тяпка, чтобы с нами были Валор и Клай, чтобы тихонько тикали часы, можно было болтать – и спешить было бы некуда…

– Вы так скоро уезжаете, – сказала я в досаде. – Я думала, у нас ещё дня три есть.

– Так ведь нечего нам делать в столице, – сказал Клай. – А на фронте каждый человек на счету. Тем более – мы… знаешь… мы ведь можем в самое пекло. Мы очень, очень полезны будем, милая леди.

– Ты сказал: на переформировку, – напомнила я.

– Угу, – сказал Клай со сложным выражением, с какой-то печальной гордостью. – Наверное, нас раскидают по разным частям. Сапёры, разведка… мало ли где ещё могут понадобиться фарфоровые… Подстрелят тебя – пулю вытащишь плоскогубцами и свободен, удобно. Мы очень, очень хорошие солдаты. Хорошие и ценные. Может, остаться в армии после войны?

– Если дослужишься до генерала – запросто, – я его почти обняла и поправила сивую чёлку. – О! От тебя пахнет приятно. Нероли?

Клай польщённо хмыкнул и мотнул головой. Он был прав, я чуяла леденцовый запах клея для кукольных париков, это он мне нравился с детства, но… пусть. Пусть так. Пусть думает, что я думала, будто он для меня надушился.

И в этот момент меня вдруг накрыло ледяной лунной волной Силы. Это было так неожиданно, что я шарахнулась, чуть не подпрыгнула:

– Вампир! Опять?!

Олгрен вышел из тени часовни. В адмиральском мундире давным-давно прошедшей эпохи, грозный, как кит-орка, и живописный до невозможности, самодовольно ухмыляясь во все клыки:

– Я пришёл служить вам, тёмная леди. Или нынче надо сказать «леди-рыцарь»?

Вот откуда вампиры узнают все последние новости и сплетни? Хотя… а кто бы помешал какому-нибудь особо наглому юнге Олгрена слегка покрутиться на балу? По Дворцу они ходят свободно… а простецы бы и не заметили.

– Служить – это хорошо, – сказала я. – Но я не звала. У тебя есть новости?

Олгрен чинил насмешливый политес – не иначе как у Валора набрался:

– Осмелюсь пригласить тёмную леди в мои личные апартаменты. Если это возможно.

Мне стало самую малость не по себе. Это легко сказать – «апартаменты!» Знаем мы ваши апартаменты! Где-нибудь на стыке сна с явью, наполовину нереальные. А ходить по снам – занятие неприятное, у меня даже заныл обрубок пальца на клешне.

Но Тяпке идея явно понравилась, она хахала и виляла всем телом: в гости же идём, в гости! В гости – хорошо. И Олгрена она за что-то любила.

Предположу, что он украдкой угощал Силой чужую собаку. Просто подлизывался к ней и подманивал. Старый дохлый морской змей.

И, как всегда, догадался, что нужно сказать, чтобы я решилась. Старые вампиры читают людей, как книгу, даже некромантов.

– Мэтр Клай, – дружески сказал Олгрен, – не согласились бы вы сопровождать тёмную леди? Кажется, она считает, что навещать одиноких мужчин в Сумерки – несколько неприлично.

– Не в этом дело! – рявкнула я.

– Мы, конечно, пойдём, – сказал Клай. – Во всяком случае, до рассвета я совершенно свободен, милая леди.

– Славно, – удовлетворённо кивнул Олгрен. – Что ж, леди и мэтр, пройдёмте к зеркалу.

Ну да, подумала я. Зеркало в холле госпиталя явно не просто так повесили. Продуманно.

И, как я и думала, это прошло жутковато.

На нашей стороне – электрическое освещение, трезвая реальность, в которой кто угодно почувствует себя уютно, а на той стороне зазеркалья – каюта, как мне показалось, давным-давно затонувшего фрегата. Тёмное резное дерево, поросшее мхом, вышитая золотом обивка стен поседела от времени, древние карты, большой глобус, навигационные приборы на столе, тяжёлом, как могильная плита… И свечи в подсвечнике из почерневшей бронзы горят синими огнями.

Уют, поэзия…

– Адмирал, – спросила я, – это вообще-то не под водой случайно?

Олгрен от удовольствия даже зажмурился, как сытый кот:

– Разве я посмел бы подвергать опасности вашу драгоценную жизнь, леди? Не беспокойтесь, проходите смело.

Адмирал с Клаем перешагнули раму – и руки мне подали.

Ну и ладно. И я вошла. А Тяпка перемахнула за мной, красивым таким прыжком – и тут же начала всё обнюхивать.

В вампирском-то мире вне реальности, рядом с ней, в Сумерках самых – собакам всё нипочём, у них воображения нет. А у меня есть. Я тут же вспомнила, как Далех рассказывал древнюю сказку Чёрного Юга: «Ты, путник, вступаешь в тень Города и в Город Теней». Каюту наполнял сырой холод с запахом морской соли и мокрого песка. Даже не склеп, а вот натурально утонувший давным-давно парусник.