Максим Далин – Фарфор Ее Величества (страница 94)

Хоть и понятно, что ломить ещё будет. И не два дня, плавали — знаем.

Привести себя в порядок было блаженно. По-настоящему блаженно.

Поменять одежду и бельё, которые насквозь провоняли адом и дымом, поменять парик, на который осела жирная копоть, — похоже, конец парику, жаль. Отмыть копоть с рук и лица. Этот бальзам — тоже изобретение Ольгера, для фарфора он сущая находка, мы постоянно таскаем его с собой в качестве того, что живые зовут «мыльно-рыльными принадлежностями». Убирает с бронзы зелёную патину, чистит фарфор, ощущения от него — как после тщательного бритья с одеколоном: обновлённым себя чувствуешь. И в зеркале видишь… ну, вполне симпатичный такой манекен, а не грязного полумеханического кадавра. Морда инстинктивно не отворачивается. Приятно.

Барн помогал мне застегнуть китель, — пальцы правой руки пока плоховато слушались — когда в приёмной покоев принца раздался характерный шум: кто-то там пришёл. Как вовремя.

Мы немедленно выскочили из туалетной комнаты принца, чтобы на этих пришедших взглянуть. Всё-таки часики на туалетном столике только что отзвонили четыре — рановато для визитов.

Оказывается, они вместе вломились. Блистательный Индар, в новом парике ещё роскошней старого, в сюртуке медового цвета и шёлковом платочке, заколотом бриллиантом, — и замученный бессонницей злой вестовой Норфина, с красными глазами и усами, встопорщенными, как у кота.

— О! — выдохнул вестовой. — Вот и вы, ваш-бродь! Пожалуйте идти к мессиру маршалу, а? Вот те Сердце и Роза, очень надо!

— Впрямь надо, — сказал Индар. — В Резиденции творится что-то странное. Сейчас встретил Соули — этот милый человек накидан «чёрным лотосом», как непотребная девица. Рыдает на подоконнике и рассказывает несуществующему собеседнику, как хотел бы улететь на лунных крыльях из этой дыры.

— Ну и что ты в этом видишь необычное, ваша светлость? — насмешливо спросил Барн. — Здешние-то господа дурные, вон, через одного нюхают.

— Да, ягнёночек, да. Но не в четыре утра. И меня глубоко тронуло его настроение.

— Может, не отдышался с вечера, — предположила Лорина. — Помощь ему нужна?

— Ад, ад, как говорится, ему поможет, леди, — фыркнул Индар. — Если даже и с вечера, этот праздник жизни кажется мне необычным накануне приезда Иерарха… Пойдём, лич. Точно нужно поговорить с маршалом.

Я только кивнул согласно и сделал Барну жест «идём с нами». У меня были кое-какие идеи насчёт печали Соули — и я страшно любопытствовал, прав я или нет.

Похоже, прав. Потому что даже через здешние тяжеленные двери из тёмного резного дерева мы услышали, что в приёмной мессира маршала кто-то выдаёт истерику.

— Там что, режут кого-то, братец? — спросил я у гвардейца Норфина из тех, что охраняли его покои.

— Да не должны, ваше благородие, — усмехнулся он. — Мессир Гилор вот к маршалу ломились, а теперь что-то вопят, и долго уже. Что — не разобрать, но сильно жалостливо. А их высокопревосходительство вас ждут.

И распахнул дверь.

И мы все увидели картину, достойную кисти кого-нибудь великого.

Толстый штабной генерал Гилор, который ещё недавно лебезил перед Нагбертом, как только мог, теперь стоял навытяжку перед мрачным Норфином — и натуральные слёзы текли по его брыластой физиономии. Его даже мы не смутили: он пришёл каяться и искать защиты.

— Честное слово, ваше высокопревосходительство, я ни на секунду не собирался шашни крутить с этими погаными чернокнижниками! Чтоб они передохли! — всхлипывал он, не обернувшись на наши шаги. — Я только хотел выяснить, что эти гады замышляют, чтобы потом доложить вашему высокопревосходительству! И Дайр… Господи Вседержитель, это такой кошмар! — и зарыдал так, что затрясся животом.

Человек в отчаянии и ужасе.

А Норфин в позе некроманта, допрашивающего особенно паскудное привидение, в мундире, накинутом на рубаху, смотрел на Гилора с мрачным омерзением. Он не верил и, похоже, не вполне понимал, что происходит.

Наверное, подозревал, что очередное подлое предательство.

А на нас взглянул с надеждой.

— Здорово, мессиры фарфор, — и в его голосе послышалась некоторая даже радость. — Слава Богу, вы в Резиденции, Клай. А то сегодня с полуночи тут всё кувырком летит. Не только я, а и прадедушка никак в толк не возьмёт, что за ерунда творится.

— Прадедушка здесь? — спросил Индар с весёлым удивлением.

И прекраснейший мессир Эглир не просто вышел, а прямо-таки собрался из сумеречных теней, чтобы эффектно выйти на свет и раскланяться.

Гилор шарахнулся, его взгляд сделался совсем диким.

— Сунулся к чернокнижникам, а Сумерек боится, слякоть, — буркнул Норфин.

— Доброе утро, мессир Эглир, — сказал я. — Успеете рассказать до рассвета?

— Погода не радует, милейший, — сказал Эглир брюзгливо. — Дождь, извольте видеть, небо затянуто. Ещё несколько минут, исключительно из уважения к вам, я могу потратить на всю эту белиберду. Так вот. В Резиденции очень скверно, юноши. Отвратительно. Ещё никогда не было настолько скверно. Это во-первых. Во-вторых, я получил весть от мессира Князя с чётким указанием не ходить через зеркала. Во избежание… недоразумений. В-третьих, здесь убили двоих, по крайней мере. Грязная, предельно грязная смерть… вот этот… ренегат… вам расскажет. Вот такие славные обычаи в Лесах, как когда-то пели мужики.

— Слишком общо, — заметил Индар.

— Ах, простите, — Эглир снова поклонился, на сей раз вдребезги иронически. — Молоденькие солдатики прекраснейшего мессира Князя больше сведущи в разведке, а я старик и не умею играть в войну. Могу лишь предположить. Вы закрыли переход на Зыбкие Дороги. И вся эта банда пыталась его открыть чем ни попадя. Но — увы.

— Убили Дайра? — спросил я.

— Да, — Эглир брезгливо скривился. — И какого-то, условно говоря, некроманта из армейских, из тех, кто на фронте, как говорили, заклинал демонов по бумажке. Тщательно убили, старательно, как следует, надёжно… но с раскрытием Путей не преуспели, вот досада!

Гилор взглянул на него возмущённо и жалобно, но не посмел возразить.

— Всё закономерно с Дайром, — сказал я. — Когда рыбаки зовут краба на ужин, ему бы подумать, что выпить с ними не удастся.

Норфин нервно взоржал. На сухом лице Эглира промелькнуло подобие улыбки.

— Однако мне пора, мессиры, — сказал он. — Пасмурно и темно, но я чувствую, что солнце вот-вот взойдёт, хоть и за тучами… А мне придётся лететь из-за всех этих новомодных фокусов с зеркалами.

— Бывай, прадед, — сказал Норфин нежно, протягивая мощную лапищу.

Эглир подал худую длинную кисть в пышной кружевной манжете. Смягчился взглядом.

— Надеюсь, вам повезёт, мой мальчик. До встречи.

Распахнул окно, впустив в приёмную тоскливый запах ночного дождя, и эффектно канул в сырой мрак, обернувшись седым филином.

— Вот видите? — мрачно сказал Норфин. — Переругались все между собой. Они бы и сюда сунулись, и к моим, если б не вампиры. Что они там с Дайром делали — страшно подумать… караул слышал, как он выл и орал… Ко мне приходил Соули этот, пьяный или нанюханный, улыбается, а зрачки — как блюдца. «Хотите же, — говорит, — прекраснейший мессир маршал, быть диктатором?» — а сам всё улыбается, как фальшивый червонец… Выставить-то я, конечно, его выставил, но уж совсем потерял понимание, что у них там творится. И что они от меня-то хотят теперь?

Мы переглянулись с Индаром.

— Надо идти и разбираться, что они хотят, — сказал он. — Ничего хорошего.

— Ох, — сказал Норфин, — идите уж. Господь в помощь.

— Похоже, я уже почти белый, — фыркнул Индар, но тему развивать не стал.

Мы отправились в королевские покои.

У парадного входа маялись двое особистов в гвардейских мундирах, сидящих на них, как ливреи. От них несло спиртным, аж глаза защипало, они выглядели встрёпанными, перепуганными и больше больными, чем пьяными.

— Где ж вас носило, прекраснейший мессир Клай? — со всхлипом спросил белобрысый громила с красной мордой. — Неужели впрямь… это вас… это вы… вот чтоб вам…

— Смирно, — сказал я.

Он среагировал, заткнулся и попытался выпрямиться.

Барн сделал такое движение, будто собирался сплюнуть на пол, но спохватился и буркнул:

— Развели свинарник… Мессир бы Норфин им дал!

— Мне кажется, ягнёночек, — сказал Индар, брезгливо отодвинул гвардейца и открыл дверь, — что мессир Норфин им ещё даст. И добавит на сладкое. Чуть позже.

В покоях короля было скверно.

Тут и раньше-то не райские розы колосились, но сейчас мне показалось, что адский смрад, словно копоть, осел на стенах. Тут убивали, да — вернее, тут приносили кровь, боль и жизнь в жертву каким-то особо гнусным адским сущностям. Духов я не видел и не слышал, — боюсь, что с ними всё сталось не менее гадко, чем с их телами, — но ощущение грязной смерти, невыносимых страданий, предсмертных проклятий, сожалений, ужаса мне показалось не слабее, чем бывает на поле боя.

В приёмной короля мы застали некоторых блистательных вельмож из окружения Нагберта — в таком виде, что смотреть было смешно, срамно и жалко.

Молодой красавчик в чёрном фраке, с чёрными кудрями и физиономией одновременно туповатой и несчастной, — «лотос» начал его отпускать — сидел в кресле, развалясь и закинув ногу на подлокотник, и пытался, видимо, сконцентрировать взгляд на нас. Зарёванная Люнгера куталась в шаль в тёмном углу, зыркала оттуда злобно. Старикан Гролд то ли дремал, то ли умер на диване у камина. Выглядел он, во всяком случае, вполне трупом — меня поразили его синие даже в жёлтом электрическом свете пальцы. Какой-то жалкий франтик в сюртуке с искрой спрятал лицо в ладони, стонал и трясся — может, это был Аксиль, а может, и нет, не поймёшь. У открытого окна пытался продышаться штабной в мундире перелесских особистов, но, судя по трупной морде, у него плохо получалось.