Максим Далин – Фарфор Ее Величества (страница 7)

У них посреди стола стояла трёхэтажная такая ваза-этажерка, какие я видел во Дворце: на каждом этаже — свой сорт пирожков. И я сгрёб пяток пирожков из этой вазы и сложил Барну на тарелку. Он взглянул на меня детскими глазами, а я трепанул его по плечу:

— Ты ешь, а мы с мессирами побеседуем пока.

Барну, скорее всего, кусок в горло не шёл, но это меня не очень волновало. Я думал, что в крайнем случае заберу еду с собой, в наше купе. Я думал, что завтракать с дипломатами и едой, приготовленной для дипломатов — отличная идея: с этой едой, скорее всего, всё в полнейшем порядке.

И перелесцев лучше сразу приучить к тому, что нас надо внимательно слушать. Не возражая. Даже если мы уселись за стол для важных господ, а тем господам кажется, будто мы не имеем на это права.

Я посмотрел на Вэгса. Очень было удобно, потому что он сидел, а я стоял — просто не отделаться было от мысли, что очень удобно, случись сейчас драка. Но, конечно, никакой драки не вышло, Вэгс всё-таки был дипломат, хоть и не первого сорта.

— Простите, мессир Клай, — сказал он. — Мы не привыкли, оттого и случилось это… недоразумение. Впредь мы, конечно, учтём — и устроим вас с максимальным удобством…

— Мессир Вэгс, — сказал я, — мы же солдаты. Нам наплевать на удобства, нам нужна безопасность. Вы должны понять: вот мы с Барном сидим на разных концах вагона — и тут вдруг что-то случается. А мы всегда работаем в паре. И пока мы теряем время, добираясь друг до друга по перевёрнутым столам и трупам…

Вэгс поправил шейный платок, будто ему вдруг стало душно. Его референт-франтик поморщился: «Да не ври ты!» — зато второй, унылый, по делам прессы, по-моему, перетрусил, забегал глазами.

— Хорошо, — сказал Вэгс. — Я вас понял.

— Отлично, — сказал я. — Просто отлично. Да вы не беспокойтесь, мессиры. Мы себе еды добудем. И всех этих церемоний, торжественных завтраков и обедов — не надо, наверное. Превосходно Барн и в нашем купе поест. Наше дело — контролировать безопасность, давайте мы этим и займёмся, ладно?

— Конечно, мессир Клай, — сказал Вэгс. Кажется, его начало отпускать. — Вы объясняете очень доходчиво.

Меня избаловали, подумал я. Я привык общаться с аристократами, с такими аристократическими аристократами, что Вэгс им и в подмётки не годится. С прекрасным мессиром Валором, старым вельможей, который ещё короля Эрвина помнит. С бароном Лансом — а он женат на дочке канцлера. Да что там! С Карлой, с Карлой! Леди-рыцарь — вторая дама Прибережья…

И государыня, светик, ко мне обращалась «прекрасный мессир Клай».

Они меня дружно испортили. Я не боюсь аристократов, никаких. Свои аристократы мне друзья, а чужие аристократы мне — никто абсолютно. Мне плевать на их титулы, имена их домов и прочую шелуху.

Лет сто назад меня бы на костре спалили.

А лет десять назад, я думаю, я бы сгнил в тюрьме.

Новое время, однако. У нас на побережье — уже в полной мере. А в Перелесье — похоже, ещё не совсем… Ну, поглядим, как там у них на месте. Боюсь, что у аристократов не всё хорошо.

Здесь они ещё могут слегка пофорсить. А вот там…

Поглядим.

Барн запихал в пасть последний кусок пирожка — и опять на меня оглянулся.

— Запей, — сказал я. — И пойдём, — и обратился к дипломатам, большей частью к Вэгсу: — Мы пойдём к себе в купе, мессиры. Нам надо артефакты разобрать и проверить вагон. На всякий случай. Честь имею.

Барн хлебнул кавойе — чашечка как раз и вмещала приблизительно один его глоток.

— Идите, конечно, мессиры, — сказал Вэгс.

И я с удовольствием отметил, что мы — мессиры. То есть вопрос о том, стоит ли показывать нам, что с нами не пасли свиней в одном поле, видимо, снят с повестки дня.

Глава 3

Барн ввалился в наше купе и прислонился к стене. С видом краба, который чудом выскочил из крабоварки — и такой же красный.

— Фух ты ж, Господи, ну ты даёшь, ваше благородие!

— Так, — сказал я. — Ты чего так напрягся, солдат? Ну пожрали рядом с аристократами перелесскими — так им до леди Карлы, например, как до Чёрного Юга вплавь! Подумаешь, какая цаца.

— Зыркают-то, — ухмыльнулся Барн. — Будто я у ихних детей последний кусок изо рта вынул.

— Ничего, — сказал я. — Позыркают и перестанут. Пусть привыкают, им полезно. Пироги-то вкусные?

Барн хохотнул:

— Да не разобрал я, ваше благородие! Надо полагать, вкусные, а только мне не до того было.

— Это не годится, — сказал я строго. — Ты в следующий раз разбирай получше. А то будешь девкам хвастаться, как с важными господами кавойе хлебал — и не выйдет правдоподобно.

Барн поржал и успокоился. Я подумал, что дело у нас пойдёт, пожалуй. Лишь бы он притерпелся, перестал нервничать… когда люди так напрягаются, они следят за всякой ерундой — вроде того, чтоб не вылить кавойе на скатерть, — и могут пропустить удар.

Он должен привыкнуть. Ему должно стать до фонаря.

Тогда с ним можно будет поговорить всерьёз. Сейчас ещё не время: просто не воспримет.

— Ладно, солдат, — сказал я. — Надо кое-что распаковать.

Барн скептически качнул башкой:

— Вагон, что ль, проверить? Да брось, ваш-бродь, его небось и жандармы проверяли на всякое-якое, и мессир Валор — по нашей части. Он небось весь себе чистенький, как облупленное яичко

— Нет, — сказал я. — У нас тут третий пассажир, подарок леди Карлы. Я думаю, есть смысл его выпустить, пока он не ошалел с тоски и не решил, что попытается стать беспокойным духом при первой возможности.

Барн сморщился:

— А ну его…

— Нет, братец, — сказал я. — Он нам пригодится.

Мы осторожно достали зеркальный ящик с верхней полки — и я снял звёздочку-замок.

Индар встал в полный рост, помятый, будто полусонный, и посмотрел на меня единственным глазом: второй ему Ильк выколол штыком, когда убивал.

Состроил гримасу презрительную и надменную разом — дом Сирени, барон Краснопесчанский, граф Седоельский, аристократ крови… упырюга.

— А-а! Наше вам, мессир кадавр! Приятного путешествия! Надо же, на поезде… мягкий вагон, со всеми удобствами… на демона они сдались личу, эти удобства…

— Может, тебя обратно засунуть? — спросил я. — А то ты мне уже надоел, а дорога долгая…

Он закатил к потолку единственный глаз.

— Унижать пленных — это так похоже на рыбоедов с побережья…

— То есть засунуть?

— Ну… — процедил Индар. — Если у тебя в принципе отсутствует всякое представление о сострадании…

Барн за нами наблюдал, как за представлением в балагане — и вдруг у него резко изменилось выражение лица.

Мысль пришла! Мой ординарец — забавный парень: по нему всегда видно, когда его осеняет.

— Да брось, ваша светлость, — сказал он духу. — Чего себе душу-то трепать… — вытащил нож и подмигнул. — Выпьешь малость?

Индар растерялся. Его просто как громом ошарашило — даже выражение лица изменилось, брюзгливости как не бывало.

— Ты шутишь? — спросил он Барна.

Не поверил, да. Понимаю. Среднему человеку очень непросто даже рассказать кому-то об Индаре, ни разу не употребив слова «гнида». Думаю, и при жизни, в Перелесье, ему не наливали вот так — просто от широты души.

Но надо знать Барна.

— Чего бы мне так шутить с голодным-то, — хмыкнул Барн и надрезал запястье повыше. — Валяй, чтоб веселей глядеть, ваша светлость.

Не как для обряда — несколько капель. Но любому духу хватит.

И мы понаблюдали, как Индар отогрелся. Аж прикрыл последний глаз — растаял. И морда лица несколько разгладилась.

Приятнее не стала. Красавцем Индара категорически нельзя было назвать даже при жизни: он продался аду за молодость, но успел получить только задаток — и на упругом юном теле осталась голова дрянного старикашки. Но какое-никакое умиротворение на него всё-таки сошло.

— Любезно с твоей стороны, — сказал Индар Барну, когда проморгался. — Даже, я бы сказал, неожиданно.

— А чего ж! — ухмыльнулся Барн. — Всё одно нам вместе ехать, ваша светлость. Рычать, что ль, как псы, всю дорогу? Да и опять же, глядишь, пригодимся друг другу…