Максим Далин – Фарфор Ее Величества (страница 6)
— Брось, не печалься, ваше благородие. Любит же она.
— Да иди ты, — отмахнулся я.
— Чего «иди ты»! — обиделся Барн. — Меня бы так какая-нибудь девица любила — я б жил да радовался. А тут — леди Карла сама!
— А между нами — леса, леса… эти их кромешные леса, — сказал я с досадой. — И Норфин. И ад.
— Дыру-то вы заделали, ваш-бродь, — Барн осклабился. — Конец аду, значит.
— Только одну дыру, братец, — сказал я. — У границы. И мы не знаем, одна она была на всё Перелесье или есть ещё. Но даже если это была единственная дырка в Перелесье, то в Святой Земле всё равно есть ещё как минимум одна. А кроме того, то, что успело вылезти из этой дырки и разбежаться по лесам, никуда не делось же, правда?
— Это да, — вздохнул Барн. — Быстро-то как едем, ваш-бродь… А как думаешь, пожрать-то перелесцы дадут? Пышечки эти — так, дамское развлеченьице…
— Вот какие ж вы, живые, требовательные, капризные и неудобные для работы, — сказал я ему в тон. — То вам жрать, то вам пить, то погода сырая, то уши холодные… Не помрёшь с голодухи за полчаса, потерпи.
— Вот и брали бы фарфорового, — огрызнулся Барн.
— Где ж я такого фарфорового возьму! — сказал я сокрушённо.
Барн попытался скрыть смешок и хрюкнул.
— Вот да, — сказал я. — Приедем во дворец перелесских владык, а ты там будешь хрюкать… самое оно для нашей международной репутации…
Барн самодовольно ухмылялся, а я нёс ещё какую-то смешную чушь, думая об очень неприятных вещах.
О том, что этот увалень мне необходим. Да что там! Он моё второе «я»: мы вместе — один очень сильный некромант. Мой Дар — и его кровь. Если рядом со мной нет живого, который сам даст каплю крови в нужный момент — половина обрядов для меня закрыта.
Самое паршивое — что это именно те обряды, которые могут понадобиться в первую очередь. Защита. Разрушение проклятий. Устранение порчи. То, ради чего я и еду в Перелесье, чтоб оно провалилось в свой любимый ад. Всё это — кровь, кровь, кровь. Нельзя работать без жертвы. Научиться бы извлекать хоть капельку крови из каучука, металла и сухих костей!
Я бы гораздо легче резал себя, чем Барна. Я всю жизнь себя резал. Любой некромант живёт между порезами, это так естественно и привычно, что делается без раздумий и колебаний. В каждом из нас накрепко завинчено: у любого обряда есть цена, и, как правило, это кровь и боль.
И вот почему лич — это грязное чернокнижие. Я могу жертвовать только другими. И это такое паскудство, от этого так тянет и щемит душу, что боль воспринимается обычной физической болью.
На фронте это было немного легче морально. Даже когда Барн отдал глаз за то, чтобы меня поднять, это ж не ради моей драгоценной жизни делалось, это потому, что я — оружие, необходимое оружие. Все понимали: убили некроманта — добьют остатки нашего гарнизона. Барн отдал не за меня, а за братиков-солдатиков и Солнечную Рощу. И потом отдавал — за побережье, за государыню, за нашу победу.
А теперь за что ему придётся отдавать? За благополучие этого борова, перелесского диктатора? Нет, разумом я понимаю, что мы продолжаем наш бой, что это тоже ради нашего побережья… и всё равно на душе как-то смутно.
Лучше бы это была моя кровь. Но чего нет — того нет.
Вдобавок Барн — моё слабое место.
Он, конечно, прошёл со мной от городишка Солнечная Роща почти до самой Серой Змейки и многому научился. У него теперь стеклянный глаз и эта самая «фантомная слепота некромантов», как говорят учёные мужи: он видит духов и нежить легко и просто, не напрягаясь, даже днём, как некромант с сильным Даром. Но при этом он… да какой он вояка! Да ещё при чужом дворе, в окружении врагов, когда ад совсем рядом, прямо под боком… Барн для драк в потёмках не годится. Добродушный деревенский парень. Бесхитростный, беззащитный.
Ну вот, извольте, ему хочется кушать… А я думаю: отравить его — раз плюнуть. Порчу он, надеюсь, худо-бедно учует, а вот яд…
В дверь нашего купе постучались:
— Господ прибережцев приглашают на завтрак.
Барн этому приглашению обрадовался заметно больше, чем я. А я шёл за проводником и мрачно думал о Тяпке.
Вот бы мне такую собачку. Она бы чуяла яд не хуже, чем порчу.
Подарите личу некромеханического щенка, а? Я бы сам натаскивал… э, вру себе. Да что говорить, невозможно, всё это глупости. И опыта у меня нет, и со зверями я никогда не имел дела. Тем более с такими, как Тяпка или Ильков обожаемый жеребец Шкилет. Не факт, что удалось бы обучить мёртвого зверя, не факт.
У них души, они как люди. Их понимать надо, а я вот не уверен, что понимаю.
Проводник распахнул перед нами двери в вагон-ресторан — и тут, кажется, что-то понял и притормозил. А на нас дружно посмотрели те, кто там уже завтракал.
О нас вспомнили, когда сами уже уселись. Забавно.
Ну и куда же нам с Барном приземлиться? За стол с гвардейцами из охраны Вэгса? Или за стол газетёров? Или набраться наглости и пойти к самому Вэгсу и дипломатам?
Логично сесть туда, где для тебя накрыли.
Я окинул вагон взглядом — и мне захотелось то ли заржать, то ли прийти в ярость: на противоположном конце вагона, у дверей, на приставном столике, они сервировали завтрак для одного. Для моего Барна, который практически низший чин. С чего бы это господам офицерам из дипломатической охраны сидеть рядом с каким-то ефрейтором-рыбоедом!
А второе свободное место обнаружилось за столом Вэгса и его референтов. Без приборов, с салфеткой, свёрнутой колечком. Ну да, а вот я, важная особа, должен на завтраке посидеть с такими же важными особами из Перелесья. Развлекая их разговорами, очевидно: мне-то жрать не надо.
Такой, понимаете, удобный собеседник. Для их хорошего пищеварения. И чтобы поближе меня рассмотреть и получше познакомиться.
Хорошо же. Познакомимся.
— Пойдём, — сказал я Барну и подтолкнул его вперёд.
Он на меня оглянулся:
— Куда, ваш-бродь?
— А вон, — я показал подбородком. — Где прекраснейшие мессиры дипломаты и ваза с цветочками.
Он чуть подался назад, не ожидал. Я подтолкнул его снова:
— Иди-иди. Вперёд, солдат.
И мы с Барном прошли между столов, накрытых для гвардейцев, к особому месту для важных особ, в сияющем серебре и пышных розах. Дипломаты во главе с Вэгсом смотрели на нас во все глаза, а щелкопёры, сидевшие за отдельным столом, кажется, всей душой жалели, что у них нет с собой светописца. Барн нервничал, я это чувствовал: ему было дичайше неловко, хоть сквозь землю провались. Но я решил обязательно настоять на своём.
Чтобы у этих гадов даже мысли не возникало, что нас можно вот так раскидать по разным концам вагона. Что нас можно разделить. И что нами можно пренебрегать.
Они, кажется, не поняли, что мы здесь — Прибережье. Посланцы нашей государыни. И мы к ним не напрашивались, это им нужна помощь, а не наоборот.
С тем пусть и съедят.
Мы подошли к столу, Барн почти умоляюще оглянулся на меня — и я скомандовал, чётко:
— Садись, солдат. Приятного аппетита, мессиры.
Перелесцев это поразило как минимум не меньше, чем Барна. Референт по связям с Прибережьем, помоложе, этакий придворный франтик, аж привстал, смотрел на меня так, будто я плеснул ему кавойе в физиономию. Второй, референт по делам прессы, не успел проконтролировать морду лица и скривился. Вэгс сглотнул и поставил чашку на блюдце.
Барн сел на краешек стула. А я ему стул подвинул. И остался стоять сзади, облокотившись на спинку. Сделал только знак официанту, который, по-моему, обалдел, потому что все обалдели.
Он подошёл — все смотрели. Как на сцене, вот же умора.
— Братец, — сказал я, — вы забыли сюда приборы принести. И тарелку. Как же нам завтракать?
У барона Ланса такие штучки здорово получались. Я видел, как он разговаривает с перелесцами — и срисовывал безбожно. Позу сделал понебрежнее, задрал подбородок, а взгляд опустил… не уверен, что с моей фарфоровой физиономией это сработало, но интонация, кажется, получилась правильная.
— Сию минуточку, мессир! — выдал официант и ломанулся бегом.
За это время Вэгс успел опомниться и взять ситуацию под контроль.
— Мессир Клай, — сказал он, ухитрившись даже улыбнуться, — вам же будет неудобно…
— Ну что вы, мессир Вэгс! — сказал я самым радушным тоном, на какой в принципе способен. — Мне замечательно. Я ж не ем и не пью, так какая разница, сидеть мне или стоять. Это моему другу надо позавтракать… Вам его представляли, кстати, мессиры? Нет? Ну вот, Барн из дома Цветущих Яблонь, ефрейтор-некромант Особого Отряда Её Величества. Мой фронтовой друг, ассистент, сослуживец… сиди, Барн.
— Мы думали… — начал референт-франтик, кривя губы.
От «фронтового друга» его аж передёрнуло. Прямо так его это оскорбило, что я тихо взбесился. И от злости у меня напрочь вылетело из головы, как зовут этого типа. По имени всякую заваль называть — слишком много чести.
— Вы, мессир, неправильно думали, — сказал я ласково и положил ладонь Барну на плечо. — Мы едем охранять маршала Норфина, вашего маршала Норфина, а не в гости к трёпаной бабушке. Не забывайте.
В это время официант поставил перед Барном всё, что полагается. Притащил с собой заварник с травником и хотел налить ему в чашку — но я закрыл чашку ладонью.
— Спасибо. Дальше мы сами.
И кавойе ему налил. Из этой высокой посудины с сеточкой и с носиком для кавойе, которая у дипломатов на столе стояла. И сливок туда плеснул из их молочника. И сахара сыпанул из их сахарницы.