Максим Далин – Фарфор Ее Величества (страница 35)

Просто показал ему всё местное имущество в деталях.

— Видишь, здесь у нашего товарища Индара проклятия хранятся, а здесь — пара отстриженных голов, чтобы общаться с душами в аду. Вот банки для адских углей и вампирской крови, всего ничего, да? Чёрные свечи, козьи черепа, всякая алхимия… Библиотека у него тоже своеобразная, там половина переплётов — из человеческой кожи, а книги не столько по некромантии, сколько по ведьмовству. По-моему, у нас не получится хорошо благословить всё это барахло. Тем более — если возьмёшься ты. Если вся эта дребедень просто растечётся слизью — полбеды. А если сгорит? Мы замок не сожжём?

— Однако! — хихикнул Ричард. — Ну, давай, говори: куда пойдём?

— Индар! — окликнул я. — Хватит любоваться, иди помогать. Где в твоей квартире самое… э… чистое… не знаю… самое приличное место?

— Самое приличное в вашем смысле место, — сказал Индар, подходя, с тенью печальной иронии, — вне квартиры. И подальше от неё. Ты ведь понимаешь, лич, что я уже давно и надёжно испортил отношения с Богом. Поэтому… я вообще не очень уверен, что у вас пройдут все эти благие чудеса… Там, куда вы все стремитесь, меня точно не ждут. Поэтому… Клай… наверное, не стоит суетиться? Ты ведь легко привяжешь меня двумя Узлами к этой… очень красивой кукле…

— Но два Узла — ты же знаешь… — начал я.

Индар мотнул головой:

— Это всё равно лучше, чем бестелесность. Ты ведь знаешь, Клай, как мучительна эта… беспомощность духа… бессилие… Неважно. Не сомневайся.

— Индар, — сказал Ричард, — есть такие вещи… такие мысли… идеи… которые нельзя принимать наполовину. Либо принял, либо нет. Ты ж не только с Богом, ты с адом тоже отношения испортил, ты ведь понимаешь?

— Тем, что не вовремя умер? — скривился Индар.

— Тем, что сейчас вытворяешь в посмертии, — улыбнулся Ричард. — Смотрю я на тебя… сожрут тебя адские гончие, отступник ты.

— Да с чего ты взял, вампир⁈ — рявкнул Индар. — Я таков, как я есть! Как всегда! И я…

— Власти ищешь? — улыбнулся Ричард. — Или наслаждений?

— Наслаждений, положим, — огрызнулся Индар.

— Привязанный двумя Узлами? Трудно будет насладиться.

— Так, — Индар выдохнул. — К чему ты клонишь?

— Да ни к чему, — весело сказал Ричард. — Просто ты крылышками-то не трещи. Дай мне сделать то, что надо, Клай сделает то, что надо, ну и ты сам будешь делать, что хочешь… а потом оно как-нибудь уж само решится.

Индар устало пожал плечами.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда… пожалуй, если сдвинуть стол в столовой, там будет достаточно места для звезды. Пол гладкий, хорошо ляжет.

— Так-то лучше, — сказал я. — Пойдёмте в столовую.

Туда все пошли. Ричард и мы с Барном — проводить обряд, Эглир и Рэдерик — взглянуть, как мы будем это делать. Предположу, что и Эглир умирал от любопытства, но делал непроницаемую аристократическую мину — этакий скучающий светский лев. Зато Рэдерик и не пытался скрывать любопытство и восторг, он даже непривычно много суетился, помогал нам зажигать свечи, сдвигать стулья — и спросил Барна:

— А если я разрежу руку, моя кровь подойдёт?

— Она, может, и подойдёт, — сказал Барн, — а только вашей светлости этого точно не надо. Не ровён час, ад услышит да что-нибудь важное за помощь попросит. Бывает, что и приходится отдать. Вот я-то глаз отдал, чтоб их благородие остался жить. А вы за что отдавать будете? Чтоб просто попробовать?

— А в принципе можно, значит? — спросил Рэдерик, пожирая его глазами.

— В принципе — можно. Но разбирать надо. Когда, значит, так встанет, что не на жизнь, а на смерть, тогда можно. За товарища можно. За братишек своих — тоже можно. А для игры или шутки ради — этак всё можно отдать, без души, не ровён час, останешься и сам не заметишь.

Рэдерик слушал. Я подумал, что для него это, видимо, очень ново. А ещё я потихоньку поражался, насколько ему нравится Барн. Наш принц-бастард был готов ходить с Барном за руку, слушать и спрашивать его обо всём. Рэдерика абсолютно не смущало, что по статусу Барн ему абсолютно не ровня.

У меня вообще было такое чувство, что Рэдерик внезапно осознал, что человек может просто нравиться — и всё. Нипочему. Потому что хороший. И теперь наш принц пытается уложить у себя в голове эту потрясающую мысль.

Пока мы готовили столовую, Ричард принёс несколько огарков храмовых свечей.

— Это Ависа, — сказал он, — не сомневайся. Я и не знаю чище храма, чем его часовенка.

— Кто этот Авис? — спросил Эглир. Этакая привычная подозрительность.

— Святой наставник, — сказал я. — Наш друг. К тому же, кажется, благой.

Слово «благой» вызвало у Эглира тень скептической гримасы, но Индар ничего не сказал. Он молча наблюдал, как мы с Ричардом рисуем звезду.

— А Писание ты у него не взял, — сказал я. — Как же будешь петь?

— На память, — махнул рукой Ричард. — Я этот чин хорошо помню, не беспокойся. А если что и прибавлю от себя — Господь простит.

Я перестал к нему приставать. Ричард всегда лучше меня чувствовал такие вещи. Раз говорит — значит, хорошо знает, пусть.

Я вообще нервничал гораздо больше, чем Ричард. Зато Индар был, кажется, просто в ужасе. Он снова стоял рядом с нашей звездой, обхватив себя руками, но фигурально взять себя в руки ему, похоже, не удалось: его заметно потряхивало.

— Чего боишься, ваша светлость? — спросил Барн, вытаскивая нож, чтобы зажечь звезду.

— Не знаю, что будет, — еле слышно сказал Индар. — Даже не представляю.

— Ладно, — сказал я. — Давай, Барн, поехали. Мессир Эглир, погасите электричество, пожалуйста.

Эглир дёрнул сонетку лампы, столовая погрузилась в темноту — только горели в поставленных прямо на пол подсвечниках свечные огарки и слабо светились лунные небеса за окнами. Барн резанул руку — и звезда вспыхнула тем самым, правильным, тёплым и мягким светом, похожим на свет свечи, которым у нас дома сопровождался этот обряд.

Рэдерик смотрел восхищённо — и в его глазах ясно горело отражение этого света. Эглир наблюдал, щуря глаза. Лицо его выглядело совершенно непроницаемым.

Ричард запел высоким дискантом, впрямь как семинарист в храме, а звезда светилась всё ярче, и я подумал, что всё идёт отлично. Но Индар стоял поодаль, в струнном напряжении, обхватив себя руками, — и я боялся позвать его поближе, чтобы не помешать Ричарду.

А Ричард бросил на Индара быстрый взгляд — и вдруг выдал всё той же семинарской скороговоркой:

— Из Сумерек взываю, Господи, помоги, освободи, очисти и дай разглядеть пути во тьме — и этой бедной душе, и всем нам, грешным, смертным по разные стороны бытия. Дай капельку света тому, кому нужен свет, Господи, и подай знак, что позволяешь покамест идти по смертной стезе…

Что он делает, подумал я. Он что, забыл слова? Или…

И в этот момент призрачное тело Индара растаяло в клочок светящегося тумана — и этот бледный свет втянулся в протез, впитался, как вода в губку. Ещё несколько мгновений протез тоже светился еле заметным тёплым светом, как воск горящей свечи, — и в один миг всё пропало и погасло.

Я даже не понял, получилось у нас что-то или нет: я видел обряд раз пятьдесят, но никогда не видел — такого.

И тут протез… наверное, уже надо сказать «Индар» — сел в центре погасшей звезды. Рывком. И мотнул головой.

Эглир снова дёрнул сонетку — и мы все зажмурились от резкого света.

— Голова раскалывается, — сказал Индар, поднимая руку к голове. Я узнал голос и поразился, как душа Индара сама привела голос в соответствие с собой. Впрочем, со мной было так же. — Болит, как с похмелья. Так и должно быть?

— Нет, — удивился я. — Хотя… может, это потому, что череп был расколот? После очень тяжёлых ран тела бывает… слегка неприятно.

— Ничего себе «слегка», — фыркнул Индар, сделал попытку встать и сел снова. — Меня словно били палкой.

— Так и рёбра все были поломаны, — сказал Ричард. — А черепушку Фогель из кусочков клеил, как рукоделие какое. Ясно, что поболит маленько. Третий Узел, что ж ты хочешь… полная телесность. Своё ощущается, а своё у тебя — кости.

— Вот спасибо, — Индар встал и принялся отряхивать брюки. И тут, видимо, осознал всё до конца.

Он схватил себя за грудь, за голову, за ноги, ощупывал тело, дёрнулся в кабинет, к рабочему зеркалу и уставился на своё отражение. Ощупывал лицо, волосы, рассматривал руки, выглядел совершенно потерянно.

Ричард прикрыл за ним дверь в кабинет.

— Пусть поглядит на себя, — сказал он. — Ему малость опомниться надо. А нам — поговорить.

Мы подвинули стол обратно, на догоревшую и уже невидимую звезду, и поставили к нему стулья. Рэдерик тоже уселся с самым серьёзным видом.

— Вы не хотите поспать, мессир? — спросил я. — Скоро полночь, вы, верно, устали?

— Я пойду с Барном, хорошо? — спросил Рэдерик.

Ему тоже хотелось послушать. И я решил ему не мешать: он — тоже часть нашей команды.

— Так вот, — сказал Ричард. — У меня ведь новости для тебя, Клай. Но перво-наперво тебе мессир Валор велел передать: у Индара на грудине — серебряная роза, на всякий кромешный случай. И ты можешь его остановить в любой момент, если скажешь на древнем языке Святой Земли: «Индар, да угаснет огонь!» Причём… знаешь, не навсегда, а пока не разрешишь. Второе слово: «Воспламенись». В общем, вот… но мне думается, что ты это вряд ли скажешь.

— И я так думаю, — сказал я. — А ему будет сильно мешать?

— Нет, — сказал Ричард. — Мы делали так, чтоб без твоих слов он не чувствовал вообще. Ты ему потом скажи. Он сам, в общем, посоветовал — ну и пусть знает, что ты у него навсегда Дар не заберёшь, даже если… в общем, ты понимаешь.