Максим Далин – Фарфор Ее Величества (страница 37)

— И кто ж его осудит, — сказал я. — Я вот не видел, а у меня заранее впечатление крайне негативное.

— Я, — сказал Индар. — Осужу. Потому что предельно глупо отказываться от любых контактов с тем, кто может организовать целый букет отменных неприятностей. Клай, ты ведь отметил, что говорила леди Карла… э… про логово странной твари, я верно запомнил? Где-то в районе Серого Брода? Ты бы расспросил леди про эту тварь поподробнее. Я понял только, что это не какой-либо страж: леди, привыкшая называть их «жрунами», вряд ли назвала такого «странным».

— Ты прав, — сказал я. — Мне кажется, она имела в виду что-то наподобие тех громадных гадов, похожих на сухопутных осьминогов, что мы сожгли в Синелесье.

— Если это так, то я почти гарантирую: это отметился Нагберт, — сказал Индар. — Он специализировался на формах для демонов из средних кругов… А Рандольф всё хотел, чтоб ему доставили что-нибудь из нижнего… А, бездна, ты не представляешь, какие запросы и аппетиты были у этого идиота! И кое-кто из группы моей леди был рад ему поддакивать. Впрочем, сейчас это неважно. Важно, что Нагберт экспериментировал с разного рода составными кадаврами, которые могли бы вмещать демонов, не способных существовать в нашем мире без формы. И какие ещё у него могут быть сюрпризы — не предскажу.

— Он тебе не доверял? — спросил Ричард.

— Он никому не доверял, — хмыкнул Индар. — Никто никому не доверял… ну, может быть, членам своей группы только, да и то — на полшишечки. Моя леди Нагберта недолюбливала, прямо скажу. У него тоже были какие-то тайные дела с королём. Но Нагберт же кровный аристократ, дом Тумана, барон Замошный ведь! А леди… ну… она-то уж точно не могла похвастаться древностью рода.

— Дворянство ей пожаловал Рандольф? — спросил я.

— Только дворянство, — сказал Индар. — В виде придворной должности. Королевская травница, курам на смех. Цепляло её за живое… у её дома это в крови, кажется… но неважно. Нагберт тоже не любил Хаэлу. Он просто ненавидит одарённых женщин.

— И Карлу? — вырвалось у меня.

— Карлу, знаешь, немногие здесь любили, — сказал Индар. — Рандольф порой слетал с нарезки, надирался, как наёмник, и слышал бы ты, какими словами крыл ведьм с побережья. У него был такой прекрасный, такой чёткий и надёжный план — взять Прибережье целиком, без всякой войны, тёпленьким… что и произошло бы неизбежно, если бы не Карла. Или — если бы не Куколка: она ведь где-то разыскала сильную некромантку и привела во дворец.

— Насколько я могу судить, мессиры, — заметил Эглир, очень вежливо и светски, — по слухам, по болтовне более или менее доверенных лиц Эрнста… — и замолчал.

— Да продолжай! — щедро позволил Индар.

— Да-да, — сказал я. — Мне тоже интересно.

— Так вот, — сказал Эглир. — Всё, связанное с оккультными практиками, всё, хоть отдалённо связанное с некромантией, секретили и у нас, и на побережье, как только могли. Я слышал от очень доверенных лиц, что эту моду на всяческие женские глупости — на гадания на храмовых свечах, на пошлые песенки о вампирах, жеманство со смертью — поддерживала именно группа мессира Нагберта. Его люди оплачивали и писак, и актёров, и художников… Предполагалось, что вся эта кладбищенская мишура отвлечёт народ от реальной подготовки к большой войне… а у соседей, которые тоже увлекутся, создаст впечатление, что чернокнижные практики заодно с некромантией — не оружие. Так… легенды, страшные истории, дамские игры, мода бездельников из золотой молодёжи…

— Однако, — сказал я. — Ну да. У них почти получилось.

— А ведь о чём-то таком я всегда догадывался, — сказал Индар. — Становится понятно, почему, кроме прочего, Нагберт и его люди и ненавидели Карлу истово. Видишь, насколько она испортила погоду. Когда у вас пошли испытания всяческих некромантских практик, Рандольф начал торопить и Нагберта, и Хаэлу. Он считал, что нужно срочно нанести удар, уничтожить, пока ещё можно, и ваши технологии, и само представление о том, что мощи Перелесья можно что-то противопоставить. Аналитики убеждали его подождать, но Рандольф закусил удила, его несло, он считал, что мы опаздываем, ему было нестерпимо и подумать, что его переигрывают две девчонки… и приходится признать, что он был прав. Но мы отвлеклись. Сейчас, я думаю, с той стороны и Норфина любят не нежнее, чем Карлу: он ведь доломал то, что осталось после войны. Синелесье, любимая база Хаэлы, детище её, потеряно, конечно… но, я думаю, у Нагберта есть кое-что про запас. И если мы не попытаемся как-то выйти с ним на контакт, удар он нанесёт, даже не сомневайтесь.

— Чревато гражданской войной, — сказал Эглир очень мрачно.

— А пупок у него не развяжется воевать с армией? — сказал Ричард, так же мрачно, как Эглир. — Да ещё и с нашей, перелесской армией?

Индар очень удачно закатил глаза — последнее, что у него осталось в смысле гримас.

— Если Нагберт будет воевать, то не за Перелесье, а за себя, — сказал он. — Лично за себя. Прекраснейший мессир Князь, солдатик мой касатик, ты ещё не понял, как люди Хаэлы и Нагберта, чуть не сказал, их обращённые, относились к таким, как ты, а? Или как этот вон ягнёнок Барн? Какая им разница, чьей кровью штык смазать или плеснуть на алтарь. Что им границы! Они имеют в виду весь Великий Север. Сделать его своей вотчиной, сокровищницей, кормушкой — как хочешь. И таким образом обрести силу, чтобы сломать Чёрный Юг. Обрести такую власть, какая и не снилась древним королям.

Ричард вздохнул, как всхлипнул.

— И с ними ты предлагаешь договариваться? — спросил я.

— А ты предлагаешь кидаться в бой, Клай? — спросил Индар. — Очертя голову, чтобы этих самых солдатиков, которых жалеет наш Ричард, отдать им в качестве кадавров, жертвенного мяса, сырья для тел будущих инфернальных созданий? Ты смотри: у ваших, так сказать, ведьм с побережья хоть оружие было. И общественное мнение. А у тебя? Или у твоего Норфина?

— А ты уверен, что у Нагберта что-то осталось? — спросил я.

Индар мотнул головой:

— Не могло не остаться. Невозможно. Скажи, Эглир: лабораторию в Зелёных Холмах восстановили?.. а, ты не знаешь… но предположу, что да. Это как минимум. А мы ещё не знаем, что у него в Ельниках. Вот пусть я погибну, засохну и рассыплюсь, если у него там птичник и пасека.

— Мессиры, — вдруг сказал Рэдерик, — простите, мне кажется, что мессир Индар прав. И с Нагбертом надо договариваться, хоть мне очень не хочется.

— Ваше высочество, вы не спите? — удивился Индар. — Раз не спите, не уточните ли тогда, что именно наводит вас на такие мысли?

Рэдерик потянулся и проглотил зевок — он очень устал за этот день, бедняга, было видно. Но держался. Вот так и уверуешь в королевскую кровь… если не вспоминать его дурного папашу.

— Мне кажется, что мама и этот… который жениться обещал… что они отвезли бы меня в Ельники, — сказал он. — Пока вы беседовали, я… наверное, немного уснул… и вспомнил, мне прямо приснилось, как этот Нагберт бранился с отчимом. Я не очень хорошо помню весь разговор, но он говорил, что отчим плохо меня воспитывает. Что у меня характер, надо, чтобы характера не было. Ещё — что я ценный инструмент и пусть меня воспитывают люди Нагберта, потому что когда-нибудь мной придётся воспользоваться… а я могу оказаться неудобным для работы. А отчим сказал, что имеет в виду короля, а не вещь Нагберта. В общем, они сильно поругались. Нагберт перед тем, как уйти, сказал, что когда-нибудь я вышвырну отчима за порог, как беззубого пса. Отчим даже возражать не стал. Просто потом сказал мне, что я должен остерегаться, когда вырасту. И самого Нагберта, и всех из его дома. Потому что они очень сильные, а я могу им понадобиться. Отчим сказал, что по-настоящему я могу полагаться только на него… и умер, — закончил Рэдерик.

Не столько горестно, сколько с досадой.

— Отчима-то ты не слишком любил, ваша светлость, — заметил Барн.

Рэдерик вздохнул, привалился к нему плечом.

— Так отчим ведь тоже думал, что я ценный инструмент, — сказал он грустно. — Просто не хотел, чтобы я попал в чужие руки.

— Вот какая же отвратительная сволочь этот Нагберт, не говоря дурного слова, — задумчиво сказал Индар. — И Хоурт с ним заодно, простите, принц. Похоже, эти двое просто и прямо готовили дворцовый переворот, а? Втайне от моей леди… ну, от меня-то уж само собой… И Нагберту ваш отчим, при всей теплоте и ласке их отношений, доверял. А мне — нет, при том что нам случалось работать вместе.

— Как я понимаю, это главное, что тебя оскорбляет? — спросил я.

Индар фыркнул. Я снова поразился разнице между тем, что вижу, и тем, что слышу. Слышу я Индара, злой сарказм, ёрничанье, насмешки и гримасы, а вижу — светлое спокойствие маски. Я поймал себя на мысли, что слушаю его, а не смотрю в лицо.

— Хоурт — как тот гимназист из дурацкой детской присказки, — проворчал Индар. — Который мечтал, что два самых сильных парня в классе подерутся между собой — и тогда он будет точно знать, с кем дружить. А мы с Нагбертом, условно говоря, дрались… цапались… Хоурт знал, кто сильнее. Моя леди была сильнее их обоих, впрочем… но её они ненавидели, а может, и побаивались… Забавно: у Хоурта был принц — тот самый козырь в рукаве, его собственные возможности диктовать условия…

— А что такое «козырь», мессир Индар? — спросил Рэдерик.