Максим Чурилов – Несколько мгновений одной жизни. Том 2. Северная Звезда (страница 4)

На палубе собралась команда. Матросы стояли кучками, курили, прятали руки в рукава; кочегары держались ближе к вентиляционным решёткам, откуда шёл тёплый, угольный воздух. Пассажиры в городских пальто жались к надстройке, уже поняв, что на корабле их важность ничего не значит. У борта суетился портовый чиновник с папкой; ветер трепал ему бумаги, и он выглядел оскорблённым, как человек, которому природа не выказала должного почтения.

Капитан стоял у сходней — сухой, высокий, с аккуратной бородкой и глазами того серого цвета, который не отражает небо, а сам его производит. Он говорил негромко, но так, что слова доходили до нужного места. О дисциплине. О погоде. О том, что рейс будет непростой. О приказе, который на борту выше всякого частного мнения. О вещах обычных, много раз слышанных и оттого не менее необходимых. Уставные фразы на берегу звучат деревянно; в море они становятся досками настила: по ним ходят, не замечая, пока одна не треснет.

Семён слушал не капитана, а паузу перед отходом. Она всегда одна и та же, но каждый раз новая. Канаты ещё держат судно; на палубе ещё есть лишние люди, которым через минуту придётся сойти; берег ещё рядом, такой близкий, что можно, кажется, одним прыжком вернуться в его грязь, дым, женские платки, в письмо, в избу, в печь. Но машина уже решила иначе. Вода у борта дрожит. Железо ждёт команды. Тело само знает: ты уже не на берегу.

Машинный телеграф коротко, сухо звякнул. Капитан поднял руку. На причале засуетились портовые: мокрые канаты снимали с тумб, подтягивали, бросали на палубу; один конец, тяжёлый и тёмный, шлёпнулся в воду, подняв жирный всплеск. Кто-то из молодых крикнул: «Прощай, земля!» — и сам, кажется, смутился высоты собственного голоса. В ответ другой, постарше, бросил: «Не прощайся раньше времени!» Но шутка не удержалась в воздухе, ветер унёс её сразу.

«Северная Звезда» двинулась не вдруг. Сначала только изменилась вода между бортом и причалом: появилась узкая тёмная щель. Потом щель стала полосой. Потом берег, ещё минуту назад твёрдый и единственный, начал отступать, как отступает во сне комната, когда просыпаешься и не можешь удержать её очертаний.

Женщины на пристани уменьшались. Платки превращались в пятна, лица — в светлые точки, жесты — в догадку. Семён стоял у борта и молчал. Он не махал рукой. Не хотел делать вид, будто расставание можно завершить красивым движением. В правом кармане лежало письмо. В левом, под ладонью, тикали часы.

«Последний берег», — подумал он.

Не последний вообще — таких слов он не любил, в них слишком много театра и слишком мало морской правды. Но именно этот берег, эта пристань, эти женщины, этот мокрый настил, этот город с низким небом уходили от него так, как ещё никогда не уходили. Сорок лет он покидал землю и возвращался. Сегодня он впервые почувствовал: возвращение уже не входит в саму привычку пути. Его ещё можно желать, можно обещать жене, можно занести в судовой журнал как назначение рейса. Но внутри счёт пошёл иначе.

Он прижал ладонь к карману. Часы отвечали ровно, настойчиво, маленьким металлическим сердцем. Пока они идут, время не кончилось. Пока они идут, можно стоять на палубе, слушать ветер, видеть, как берег становится линией, а потом — мыслью. Пока они идут, человек ещё принадлежит не смерти и не морю, а следующей минуте.

А что будет, когда стрелки остановятся, Семён Игнатьевич решил пока не знать.

Глава 3. Команда

В первые часы пути море ещё не вполне море. Вода за кормой тянется речная, тяжёлая, с ледяной кашей по краям фарватера; берег то прячется за дымом, то снова проступает серой полосой, будто не решается отпустить судно сразу. Но корабль уже перестал принадлежать земле. Это чувствовалось не по горизонту и не по карте, а по людям: у каждого менялось лицо. На пристани они были мужьями, сыновьями, должниками, пьяницами, женихами, беглецами от домашней скуки. Здесь, на палубе «Северной Звезды», все эти земные имена понемногу снимались, как лишняя одежда. Оставалось главное: кто где стоит, что умеет, сколько выдержит.

После обеда Семён Игнатьевич вышёл наверх. В кают-компании дали жидкий суп, серый хлеб и соль — еда без памяти, казённая, но горячая. Она осела в груди не сытостью даже, а маленьким доказательством порядка: котёл топится, камбуз работает, люди едят, значит, рейс вошёл в свой обычный счёт. На палубе ветер сразу выдул из него тепло. Семён застегнул воротник, прищурился и остановился у выхода, давая глазам привыкнуть к простору.

Пароход шёл ровно, но в этой ровности уже была скрытая сила. Под досками, под железом, под сапогами людей глухо работала машина. Судно ещё не вышло в чистую воду, и всё же палуба стала другой: шире, чем у причала, строже, требовательнее. На берегу вещь может лежать где попало и дождаться завтра. В море даже забытая тряпка получает значение, если о неё в темноте споткнётся человек с концом в руках.

Команда распределилась сама собой. Капитан стоял у левого борта, чуть укрытый надстройкой от ветра. Высокий, сухой, с серыми глазами и бородкой клинышком, он смотрел не на людей и не на воду, а будто в то место впереди, где ещё ничего не видно, но уже что-то решено. Руки держал за спиной. В этом жесте не было позы: так держат руки те, кто знает, что любой лишний взмах начальника рождает лишнюю суету у подчинённых.

Штурман вертелся рядом — не суетился явно, но выдавал себя глазами. Молодой ещё, лет тридцати, с быстрым лицом и улыбкой, которую он надевал раньше, чем понимал, нужна ли она. Он смотрел то на компас, то на капитана, то на воду, и всякий раз будто проверял, совпадает ли мир с тем, чему его учили. Семён не осуждал его. Каждый когда-нибудь впервые оказывается на своём месте и пугается не моря, а самого места.

У носа матросы делали то, что моряки всегда делают в первые часы: занимали руки. Один подтягивал леер, хотя тот и так сидел крепко; другой сматывал швартовый конец в бухту, которая ещё не раз будет распущена и смотана снова; третий, старый, с лицом в мелких морщинах, протирал мокрой тряпкой кнехт и делал вид, что занят делом первейшей важности. Семён знал эту привычку. Если руки оставить пустыми, они начнут выдавать тревогу: теребить пуговицу, мять шапку, искать папиросу. Лучше уж верёвка, железо, узел. Хоть какая-то польза.

Возле вентиляционных грибков курили кочегары. Они вылезли наверх глотнуть холодного воздуха, но и холод не мог сразу смыть с них подземный жар. На скулах уже лежала угольная пыль, глаза краснели, смех выходил хриплый, с надсадой. От них пахло топкой, потом и тем чёрным хлебом угля, которым кормят пароходное сердце. Они держались особой кучкой: не выше матросов, не ниже, а отдельно. У людей огня всегда свой закон.

Семён пошёл по палубе медленно, своим экономным шагом. Он кивал знакомым, но разговоров не искал. Сейчас все были ещё «до»: до первой тяжёлой ночи, до настоящей качки, до усталости, когда человек перестаёт играть выбранную роль. На берегу храбрость дёшева. В порту любой может быть балагуром, смельчаком, любимцем женщин и грозой кабаков. Море потом без злости, даже без любопытства, снимет с него всё лишнее и оставит то, что есть. Семён за сорок лет видел это столько раз, что перестал верить первым словам. Он верил рукам, спине, глазам в третью ночь без сна.

— Семён Игнатьич!

Он обернулся. От молодых у вант отделился Степка — веснушчатый, широколобый, с ресницами такими светлыми, что лицо от этого казалось моложе. На прошлых рейсах он ещё бегал юнгой, путался под ногами и всё время боялся сделать не так. Теперь на нём красовались новые нашивки. Он нёс их на себе с гордостью и смущением, как мальчишка, которому впервые доверили отцовский нож.

— Говорят, ты опять с нами, — сказал он, почти запыхавшись, хотя прошёл всего несколько шагов. — А я думал, ты на берегу останешься. Жена-то, поди, не хотела отпускать?

— Жёны редко хотят, — ответил Семён. — Просто одни говорят, другие молчат.

Степка смутился, но улыбнулся. Ему нравилось, когда старик отвечал не прямо: казалось, за такими словами прячется какой-то морской секрет.

— А капитан новый, — сообщил он, понизив голос. — Сухой, говорят. Как трюм после ремонта. Ты его знаешь?

— Капитанов лучше узнавать в деле, а не по разговорам.

— Значит, не знаешь?

— Значит, не спешу знать.

К ним подошёл второй молодой — длинный, нескладный, в слишком чистом бушлате. Чистота эта сразу выдавала новичка: одежда ещё не успела принять форму тела, соль не съела ворс, уголь не забился в швы. Лицо у него было городское, бледное, с большими глазами человека, который хочет видеть всё и оттого не замечает главного.

— Это Петруха, — сказал Степка. — С берега. Первый раз идёт. Совсем зелёный.

— Пётр, — тихо поправил тот и протянул руку. — Писарев. Я в управе служил. Бумаги переписывал. Потом…

Он замолчал. Дальше у него, видно, не было готовой фразы. Как объяснить, что из тёплой конторы, где чернила сохнут на промокашке, а за окном каждый день одна и та же улица, человек вдруг попал сюда — к мокрым канатам, железу, ветру, чужим рукам, чужим окрикам?

— Надоело сидеть, — сказал Семён.

Пётр покраснел пятнами.

— И это. А ещё хотелось… настоящего.

Семён не усмехнулся. Слово было глуповатое, книжное, но когда-то он сам носил его в груди, только не умел так назвать. «Настоящее» — каждый юнец ждёт от моря именно его, будто море обязано выдать человеку правду за одну смелость явиться на борт.