Максим Чурилов – Несколько мгновений одной жизни. Том 2. Северная Звезда (страница 5)

Он пожал Писареву руку. Ладонь оказалась мягкая, влажная, конторская. Но взгляд был честный, без хитрости. Это ещё ничего не значило, но и не было пустяком.

— Слушай, Писарев, — сказал Семён. — В конторе ошибся строкой — переписал. Бумагу уронил — высушил. Здесь иначе. Узел неправильно завязал — и кто-нибудь сорвётся. Конец не там бросил — кто-нибудь ногу сломает. Забыл закрыть люк — вода вспомнит за тебя. Понял?

— Так точно, — поспешно сказал Пётр.

— Не так точно. Просто понял или нет?

Пётр помедлил.

— Не до конца.

— Вот это уже лучше.

Степка фыркнул, но Семён глянул на него — не строго, только внимательно, — и тот сразу затих.

— На море человек, который сразу всё понял, опаснее дурака, — сказал Семён. — Дурак хоть иногда боится. А этот полезет, куда не просили, и ещё других потащит.

Он наклонился к бухте у ног Петра, вытащил из неё конец и быстро, без показной ловкости, завязал простой узел. Потом распустил.

— Повтори.

Писарев взял верёвку неловко, как берут незнакомый инструмент, который может обидеться. Первую петлю сделал слишком широко, вторую затянул не туда. Степка уже открыл рот, чтобы подсказать, но Семён поднял палец. Писарев сам заметил ошибку, покраснел ещё сильнее, переделал. Узел вышёл кривой, но держал.

— Запомни не руками — руками забудешь, — сказал Семён. — Запомни кожей. Верёвка должна лежать так, чтобы ты ночью, не глядя, понял: выдержит или нет.

Пётр кивнул. На этот раз без поспешности.

— Ступайте, — сказал Семён. — Вам сейчас полезнее бегать, чем рассуждать. Смотрите, кто как делает. Только у болтунов не учитесь.

Молодые отошли. Степка сразу начал что-то объяснять Писареву, размахивая руками с важностью человека, который сам вчера ещё не умел, а сегодня уже наставник. Семён смотрел им вслед и думал, что поколение на корабле меняется не сразу, а вот так: один мальчишка учит другого завязывать чужую ошибку. Море принимает эту смешную преемственность и потом, когда надо, спрашивает с неё без скидок.

От вентиляционных люков потянуло жаром. Семён свернул туда. Он любил заглядывать вниз, хотя служба не требовала. Палуба — лицо судна; мостик — его разум; а машина — сердце, слепое, горячее, не знающее ни молитв, ни приказов, кроме давления, тяги и пара. Если там что-то пойдёт не так, вся морская выправка наверху станет красивой бесполезностью.

Железная лестница в машинное отделение была крутая, с поручнями, отполированными ладонями до тусклого блеска. Уже на первых ступенях воздух изменился: ветер исчез, вместо него поднялась вязкая горячая тяга. Шум становился плотнее с каждым шагом. Внизу не разговаривали — там либо кричали, либо молчали. Поршни били ровно; в трубах дрожал пар; от котлов шёл оранжевый свет, словно в железном брюхе судна держали запертый закат.

Кочегары работали у топок голые по пояс. Пот прочерчивал светлые дорожки на чёрной от угля коже. Лопаты входили в уголь с хрустом, уголь летел в раскалённые пасти, огонь на мгновение вспыхивал ярче и снова прятался за дверцами. В этом труде не было ничего красивого для чужого глаза, но была величина: они кормили движение. Пока их руки поднимались и опускались, «Северная Звезда» шла вперёд.

— Э, морской пожаловал! — гаркнул один из кочегаров, низкий, широкий, с руками как обожжённые корни. — Наверху скучно стало, Игнатьич? Пришёл посмотреть, как люди работают?

— Пришёл согреться, — ответил Семён, перекрикивая гул. — Старость к печке тянется.

Кочегар рассмеялся, кашлянул и снова швырнул уголь в топку.

Механик Михалыч стоял у приборов. Сухой, жилистый, в кителе, навсегда пропитанном маслом, он держался среди труб и манометров так, будто это был не адский подвал, а его кабинет. Стрелки дрожали под стеклом; уровни воды в котлах стояли ровно. Михалыч бросил на Семёна короткий взгляд — не вопросительный и не приветственный, а рабочий: увидел, признал, принял.

— Опять вместе, Семён Игнатьич, — сказал он. — Жена всё-таки отпустила?

— Сказала: иди, раз надо.

— Умная женщина.

— Умные женщины чаще всего несчастные.

Михалыч усмехнулся краем губ, но спорить не стал. Они давно знали друг друга достаточно, чтобы не разворачивать каждую фразу в разговор.

— Как машина? — спросил Семён.

— Идёт. Пока не капризничает. Но слушать надо. У старых машин характер как у старых людей: если скрипит, не всегда жалуется; иногда предупреждает.

Семён кивнул. Эту правду он понимал.

У угольного бункера возился новый мальчишка, ещё моложе Писарева. Худой, с тонкой шеей, он поднимал лопату так, будто та была наполнена не углём, а камнем для собственной могилы. Пыль прилипла к бледному лицу пятнами; глаза слезились. Он пытался не кашлять при старших и оттого кашлял ещё мучительнее.

— Городской, — сказал Михалыч. — Вчера просился к делу, сегодня дело его нашло. Посмотрим, кто кого.

— Имя есть?

— Федька. Фамилию не запомнил. Пока не заслужил, чтобы я её помнил.

Федька услышал своё имя, дёрнулся и рассыпал пол-лопаты мимо топки. Один кочегар выругался. Михалыч не повысил голоса.

— Подметёшь после вахты, — сказал он. — А сейчас не стой над просыпанным, как вдова над могилой. Работай.

Мальчишка кивнул и снова взялся за лопату. Семён отметил это движение: испугался, но не бросил. Хороший первый ответ. Не подвиг, конечно. На корабле подвигами любят называть то, что чаще всего является просто несделанной вовремя работой. Но для мальчишки и это уже было началом.

Когда Семён поднялся обратно, палуба встретила его холодом так резко, будто он вышёл из бани под северный ветер. Небо стемнело. В море ночь приходит без городских приготовлений: нет фонарей, окон, вывесок, привычных задержек света. Просто одна минута — и мир уже состоит из чёрной воды, чёрного воздуха и нескольких жёлтых пятен на палубе. Позади ещё мерцали огни Архангельска, мелкие, дрожащие, почти стыдные перед этой темнотой.

У кормы стоял боцман Ермаков — грузный, краснолицый, с носом, испещрённым лопнувшими жилками. Его голос, даже когда он говорил тихо, звучал так, будто привык перекрывать ветер.

— Завтра к полудню выйдем из этой каши, — сказал он, не оборачиваясь. — Там и посмотрим, что за народ набрали. Река всех держит за ручку. Море — нет.

Семён встал рядом. Поручень был мокрый, холодный; ладонь сразу занемела, но он не убрал её.

— Молодых много, — сказал он.

— Молодые — не беда. Беда, когда старые забывают, что тоже были молодыми.

— Мудро заговорил, Ермаков.

— Это я от холода. Когда тепло, я глупее.

Они помолчали. Ни один не смотрел на другого. Моряки редко нуждаются в лицах, когда говорят о главном; достаточно стоять плечом к плечу и смотреть в одну темноту.

Семён думал о команде. Не о списке в судовом журнале, где фамилии стоят ровно и послушно, будто все люди одинаковой длины. О настоящей команде, которая ещё только должна была родиться из этой случайной смеси: капитан со своими серыми глазами; молодой штурман с нервной улыбкой; Степка, гордый нашивками; Писарев с мягкими руками и честным стыдом; Федька у топки; Михалыч среди труб; кочегары, матросы, Ермаков. Каждый принёс на борт свою тайную тяжесть. Море не спросит, кто от чего бежал и кто к чему стремился. Оно спросит проще: удержишь или нет?

Команда ещё не знала, что для него этот рейс последний. Для них он был просто Семён Игнатьич: старший матрос, надёжный, молчаливый, иногда резкий, но справедливый. Они не видели той черты, которую он чувствовал перед собой с самого отхода. Может быть, и хорошо, что не видели. Человеку легче стоять рядом со стариком, пока он не превращён в предзнаменование.

В кармане под шинелью тикали часы. Их маленький ход терялся в ветре и гуле машины, но Семён всё равно слышал его внутренним слухом. Время шло не только у него. Оно шло у всего корабля: у капитана, который ещё не знал, какой приказ станет роковым; у Писарева, который сегодня завязал первый узел; у Федьки, который ещё кашлял угольной пылью; у женщин на берегу, уже, наверное, расходившихся по домам. Все они были связаны теперь одной дорогой, одной железной оболочкой, одним чёрным пространством вокруг.

— Завтра, значит, чистая вода, — сказал Семён.

— Если погода не передумает, — ответил Ермаков.

Семён посмотрел туда, где темнота была гуще всего. Море действительно не заставит себя ждать. Оно никогда не спешит и никогда не опаздывает. Оно приходит ровно тогда, когда люди начинают думать, будто уже поняли друг друга.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.