Максим Чертанов – Степан Разин (страница 4)
В первой половине XVII века казаки занялись писательством: существуют «Казацкие повести» того периода. В 1623 году донской казак составил жизнеописание Ермака, а в 1642-м родилась известная «Повесть об Азовском осадном сидении». Даже театр в Войске Донском, как считается, зародился раньше, чем в России. Досуг молодёжи — песни, пляски, игра в бабки, гадания; для людей солидных — нарды, кости, шахматы, шашки и (увы) коллективные попойки. Вообще чем развлекались в то время люди без телевизора, видно из запрета царя Алексея Михайловича 1659 года: «В воскресные, господские праздники и великих святых приходить в церковь и стоять смирно, скоморохов и ворожей в дома к себе не призывать, в первый день луны не смотреть, в гром на реках и озёрах не купаться, с серебра не умываться, олову и воску не лить, зернью, картами, шахматами и лодыгами не играть, медведей не водить и с сучками не плясать, на браках песен бесовских не петь, кулачных боёв не делать, на качелях не качаться, на досках не скакать, личин на себя не надевать, кобылок бесовских не наряжать. Если не послушаются, бить батогами; домры, сурны, гудки, гусли и хари искать и жечь». Указ означал смерть скоморошьего искусства. Но на казаков это не распространялось.
Столицей Войска Донского сперва были Верхние Раздоры, потом — Черкасск (ныне станица Старочеркасская), стоящий прямо на Дону и основанный предположительно запорожцами (их ещё называли черкасами) в XVI веке. От других городков он отличался размерами и богатством своей церкви и майдана. Е. П. Савельев: «Черкаск носил оттенок интернациональности. Запорожцы, украинцы и казачество всех рек стекались сюда попировать и сговориться о предстоящих морских поисках на турок и крымцев...» М. А. Шолохов, «Тихий Дон»: «А на квадрате площади дыбились задранные оглобли повозок, визжали лошади, сновал разный народ; около пожарного сарая болгары-огородники торговали овощной снедью, разложенной на длинных ряднах, позади них кучились оравами ребятишки...» Примерно так всё было и за два века до Шолохова — только тогда ещё и людьми на базаре торговали. А. П. Чапыгин: «А на майдану и посторонь сего — лари с разны товары, торгуют парчой и ясырём, иманным в Тёрках и у калмыки, а торг, государь, ведут кизылбашцы да армяня. Многи шинки, а стоят в шинках жидовя с греком».
На майдане торговали русские из Воронежа, Ельца, Коротояка, армяне, греки, турки, персы, татары, калмыки, черкесы; у местных они покупали солёную рыбу и дорогое иностранное добро. Тут же — бытовые услуги: сапожники, оружейники, гончары, портные, парикмахеры. А. П. Чапыгин: «В одном месте московские гости увидали будку, закрытую дубовыми брёвнами с трёх сторон, открытую с четвёртой, закиданную камышовой крышей с дёрном. В ней на ярком солнопёке на обрубке дерева сидел, весь коричневый и рваный, в лохмотьях красных штанов, в лаптях и синей выцветшей куртке-зипуне, запорожец. Уличный цирюльник ржавым кинжалом скоблил ядрёную голову казака...» Были и знахари, и коновалы. Мастера, постоянно жившие в Черкасске и других городках, были свободными людьми, но не казаками. М. Н. Харузин: «Иногородних казаки не любят, обзывают “русыо”... хотя, по словам самих же станичников, не могут без них обойтись, потому что русский и плетень огородить, русский и коваль, он же и землекоп, и портной, и плотник, овчинник, и пустовал, и чернорабочий, и торговец». Казаки нанимали работников косить траву, пасти скот, стричь шерсть, дубить кожу, чинить струги, ловить рыбу. Кроме пришлых казаками не считались совсем молодые парни, которых называли «товарищами» или «чурами»: они не имели права голосовать (женщины, естественно, тоже).
Среди мастеров были люди, просто искавшие хорошего места для «бизнеса», но в неквалифицированные работники, как правило, шли полунищие посадские и беглые крестьяне: их поток увеличивался с каждым новым витком закрепощения. Крепостное право — система правоотношений, вытекавших из зависимости земледельца от землевладельца, — частично существовало уже в Киевской Руси, но тогда далеко не все жители помещичьих земель были «холопами», а только те, кто сам продался (за долги, например), пленные и ещё некоторые категории людей; решительное наступление государства на свободу крестьян началось, как принято считать, с Судебника Ивана III 1497 года, запретившего миграцию крестьян за исключением двух недель в ноябре (Юрьев день); в 1592 году царь Фёдор Иванович отменил Юрьев день, в 1597-м был установлен пятилетний срок для возвращения беглых крестьян землевладельцу; в 1607-м побег приравняли к уголовному преступлению.
Завершило всё это Соборное уложение 1649 года: розыск беглых стал бессрочным, и, что самое важное, все жившие в поместье дворянина, в том числе и свободные, крестьяне объявлялись «крепкими», то есть прикреплёнными к тому поместью, где их застала перепись 1620-х годов; при побеге их возвращали вместе с семьёй. Крепостной пока ещё не считался личной собственностью помещика, и теоретически закон защищал некоторые его права: землевладелец не мог отнять у него землю и сделать дворовым слугой, он имел право жаловаться в суд на несправедливые поборы (на практике почти никогда не мог: был неграмотен, а если ему и удавалось нанять стряпчего, дворянину на суде было достаточно просто сказать, что жалобщик лжёт; изредка удовлетворялись лишь коллективные иски, и то если на стороне истцов выступал кто-то авторитетный). За убийство и членовредительство крепостных помещик уголовной ответственности не нёс. Суд мог подвергнуть крепостного пытке по слову землевладельца. Дворянин, провинившись перед законом, мог послать за себя для наказания своих крестьян; если уклонялся от военной службы — его крестьян сажали в тюрьму. Крестьяне платили уйму налогов: царскую дань, полоняночные (на выкуп пленных), пищальные, ямские, стрелецкие и т. д.; они были обязаны возить дрова на строительство, мостить дороги, нанимать за свой счёт сторожей, покупать для учреждений канцелярские принадлежности, отдавать на военную службу «даточных людей».
При таком обилии поборов жили, как правило, в одной комнате со скотиной, ели лук с чесноком и топили по-чёрному. Даже у небогатых казаков такого не бывало. (Всё это безобразие существовало лишь в пределах центра Московии; на Кавказе, на Севере, в Сибири никогда крепостного права не было). Кроме крепостных крестьян были (в небольшом количестве) свободные черносошные: они платили поборы только государству, но в таком же количестве, как и крепостные; это относилось и к посадским.
С Дону выдачи нет (тогда — не было); крестьяне бежали на Дон. Из книг может сложиться впечатление, что бежали они сотнями тысяч, но поскольку всё население Дона составляло два-три десятка тысяч, надо полагать, что беглые скорее исчислялись десятками сотен, это были самые отчаянные и предприимчивые, и они частично пополняли казачий генофонд: если они хотели «записаться в казаки», их могли принять (с испытательным сроком), но могли и отказать, тогда они становились свободными работниками. (Почему не принимать всех в казаки? Потому что военная добыча делилась на всех: слишком много казаков — невыгодно). Иногда, если казаки сильно нуждались в работниках, они сами вербовали крестьян. Из тех же, кто пришёл своей волей, было много преступников. На Дону это ничего не значило. Г. К. Котошихин: «...и торговые люди, и крестьяне, которые приговорены были к казни в розбойных и в татиных и в иных делех, и, покрадчи и пограбя бояр своих, уходят на Дон; и, быв на Дону хотя одну неделю или месяц, а случитца им с чем-нибудь приехать к Москве, и до них вперёд дела никакова ни в чём не бывает никому, что кто ни своровал, потому что Доном от всяких бед свобождаютца».
Донские казаки делились на верховых (северян) и низовых (южан): разделение это произошло по объективным, природным причинам. М. Шолохов, «Тихий Дон»: «В апреле 1918 года завершился великий раздел: казаки-фронтовики северных округов — Хопёрского, Усть-Медведицкого и частично Верхне-Донского — пошли с отступавшими частями красноармейцев; казаки низовских округов гнали их и теснили к границам области... Но начало раздела намечалось ещё сотни лет назад, когда менее зажиточные казаки северных округов, не имевшие ни тучных земель Приазовья, ни виноградников, ни богатых охотничьих и рыбных промыслов, временами откалывались от Черкасска...» М. Харузин: «Верховен придерживается старины, он консервативен; низовец наоборот склонен к нововведениям: он любит, чтоб всё было по-новому, он тщеславен, любит краснобайство, чины и почести... В то же время низовец, по общему отзыву, более дорожит своими казацкими привилегиями. Слышанную мною в низовых станицах поговорку: “жизнь хоть собачья, да слава казачья” в верховых станицах казаки употребляли так: “хоть слава казачья, да жизнь-то собачья”».
И у верховых, и у низовых, конечно, было расслоение по имущественному положению: оно есть везде, где существует частная собственность. Дуванили (делили) привезённую из походов «рухледь» (имущество) поровну, но одни пропивали добро, другие наживали. (Разбогатевшие казаки могли сами не ходить в походы, а снаряжать бедных — за проценты). И в досоветское, и в советское время принято было писать, что богатых («домовитых») казаков Разин ненавидел, а бедных («голутвенных») любил. Это ничем не доказано. Кроме того, вокруг понятия «голутва» много путаницы: бедные казаки, конечно, существовали, но в основном «голутвой» были не казаки, а пришлые люди, которым не повезло оказаться на Дону в голодные годы; они кормились подёнщиной, а то и подаянием. Костомаров, утверждая, что «они были готовы на разбой или на бунт, если сыщется голова, что сумеет созвать и привязать их к себе», видимо, всё-таки имел в виду малоимущих казаков, а не нищих.