Максим Чертанов – Степан Разин (страница 36)

В итоге вино, которое воевода надеялся продать дорого, казаки забрали бесплатно и учинили в городе бог знает что. Из сводки: «И Ондрей Унковской по ево, Стеньки, выговором тем казаком за лошади и за пищали деньги платил...» Как тут не обнаглеть, не зарваться, когда воеводы по твоим «выговором» делают всё, что велишь? Тут и человек XXI века может про всякую политику позабыть... Умница Плохово молчал и ни во что не вмешивался...

Из сводки: «Да под Царициным пограбили Михайла Куроедова да синбиренина посадского человека, отняли 2 стружка, да у сотника астараханского у Фёдора Сницына взяли великого государя грамоты (адресованные Прозоровскому. — М. Ч.) и в воду пометали». Унковский ничего не мог бы сделать, если бы и был смелее и решительнее: в городе не было московских стрельцов и солдат, а на своих стрельцов он, регулярно задерживавший им жалованье, не надеялся. Показания Плохово (из сводки): «Стенька же де Разин говорил на Царицыне ему, Левонтью. — Головы де московских стрельцов с приказы на Царицын для чего долго время нейдут? На котором де месте он, Стенька, к ним доезжал, на том месте они и городок земляной зделали, а знатно де, что они боятца ево, Стеньки... (знатно, ах знатно, какая уж тут политика. — М. Ч.). А у нево де, Стеньки, того в мысле не было, чтоб на них боем приходить, говорил он, устращивая их. И впредь Стенька воровством хвалится на Ондрея Унковского, а говорил. — Будет он, Ондрей, донским казакам, которые учнут з Дону приезжать для соли и всяких покупок, учнёт какие налоги чинить, лошади и ружьё отнимать и с подвод имать деньги пуще прежнева, и ему де, Ондрею, от него, Стеньки, за то живу не быть».

Разин обещал Прозоровскому, что в Царицыне оставит все пушки и струги; по одним сведениям, часть оставил, по другим — заявил, что не отдаст ничего. Более того, как сообщали посланные его конвоировать стрельцы, он отнял у них лодки (Крестьянская война. Т. 1. Док. 100. 9 октября 1669 года), и они в одной лодке были вынуждены бежать. Сам он нанял подводы и 5 октября отправился на Дон. Струги перетащили, как обычно, волоком. Было с ним около тысячи или полутора тысяч человек.

А вскоре после его ухода из Царицына Унковский сообщал в Москву (из сводки), что к Разину собирается «голытьба многие» с Дона и Хопра. В. М. Шукшин: «Опять закипела душа, охватило нетерпение, он даже встал и оглядел своих — на стругах и конных. Хоть впору теперь начинай, нет больше терпения, нет сил держать себя. Понимал: нельзя, рано ещё, надо собраться с силой, надо подкараулить случай, если уж дать, то дать смертельно... Но душа-то, душа-то, что с ней делать, с этой душой!.. — мучился Степан». Какими-то размышлениями он, конечно, мучился. Не мог не понимать, что после выходки в Царицыне положительный ответ Москвы на предложение казачьих послов стал совсем уже маловероятен. Может, и сожалел уже о царицынских «шалостях». Но, возможно, как раз после безнаказанности в Царицыне вознёсся в собственных глазах до небес.

Глава пятая

ИЩИТЕ ЖЕНЩИНУ

Но каждый, кто на свете жил, любимых убивал, Один — жестокостью, другой — Отравою похвал, Трус — поцелуем, тот, кто смел, — Кинжалом наповал. Оскар Уайльд. Баллада Редингской тюрьмы[51]

Астраханский писатель-краевед Г. А. Гладченко, «Кремль — сердце Астрахани» (2012): «Ему, пьяному, и женщину выбросить в море — пустяк, после того как натешился. А народ поёт: “И за борт её бросает в набежавшую волну”. Поэтично, романтично... Коллективный сдвиг, психоз. Пьяный деспот обрекает на смерть женщину у всех на глазах... хорошо. Нет, здравый рассудок такое не приемлет. Что, трудно представить... это ваша жена, дочь, сестра. Разбойник отнял её у вас, надругался и выбросил в море, как ненужный хлам. А Кобзон всё поёт: “...и за борт её бросает в набежавшую волну”. Пора кончать петь осанну грабителю, маньяку, с головы до пят забрызганному людской кровью». Другой астраханский писатель-краевед — А. С. Марков[52]: «...в фабуле положенного в основу песни предания людей прежде всего привлекает власть Разина над собой, способность атамана во имя единства казачьего братства поступиться своей любовью. Не зверем, не разбойником-душегубом предстаёт в песне Разин в сознании народа, а человеком горячим, мятущимся, трогательно привязанным к своей пленнице».

А вот — взгляд женщины, Марины Цветаевой (написано в 1917 году):

А над Волгой — ночь, А над Волгой — сон. Расстелили ковры узорные, И возлёг на них атаман с княжной Персиянкою — Брови Чёрные. И не видно звёзд, и не слышно волн, Только вёсла да темь кромешная! И уносит в ночь атаманов чёлн Персиянскую душу грешную. И услышала Ночь — такую речь: — Аль не хочешь, что ль, Потеснее лечь? Ты меж наших баб — Что жемчужинка! Аль уж страшен так? Я твой вечный раб, Персияночка! Полоняночка! А она — брови насупила, Брови длинные. А она — очи потупила Персиянские. И из уст её — Только вздох один. — Джаль-Эддин! А над Волгой — заря румяная, А над Волгой — рай. И грохочет ватага пьяная: — Атаман, вставай! Належался с басурманскою собакою! Вишь, глаза-то у красавицы наплаканы! А она — что смерть, Рот закушен в кровь. — Так и ходит атаманова крутая бровь. — Не поладила ты с нашею постелью, Так поладь, собака, с нашею купелью! В небе-то — ясно, Темно — на дне. Красный один Башмачок на корме. И стоит Степан — ровно грозный дуб, Побелел Степан — аж до самых губ. Закачался, зашатался. — Ох, томно! Поддержите, нехристи, — в очах темно! Вот и вся тебе персияночка, Полоняночка.

Об отношении Разина к женщинам и отношениях с женщинами известно очень мало. К жене он, как будет видно из дальнейшего, похоже, был привязан. Всё же странно было бы, если бы он всю жизнь хранил ей верность. Из «расспросных речей» в Разрядном приказе московских стрельцов Д. Иванова «со товарыщи» от 5 сентября 1670 года (Крестьянская война. Т. 2. Ч. 1. Док. 39): «А будучи де в войску, он, вор Стенька, пьёт безобразно и жонок татарок у себя держит». Это единственное упоминание в русских официальных источниках о частной жизни Разина. Стрейса мы уже цитировали: «...конечно он был отцом многих безбожных детей».

Из фольклора (записи Якушкина): «Ему, Стеньке, всё равно было: султанская ли дочка, простая ли казачка, — спуску не было никому, он на это был небрезглив...»

«— А ведь и теперь ещё остались внуки, аль правнуки Стеньки Разина?

— А как же? На Дону и теперь много Разиных, все они пошли от Стеньки Разина.