Максим Бондарук – Эйдос (страница 4)

— Виктор Степанович, это Фёдоров. Докладываю. Противник применил неизвестное ранее психотронное оружие. Инфразвук и микроволновый аудиоэффект. Сто восемь выбывших за шесть минут. Обычными средствами не подавить.

Пауза. В трубке дышали.

— Что предлагаешь? — голос Репина был сух и тих.

— У меня есть одна зацепка. Патентная заявка из Железногорска. Автор — некий Ветров. «Устройство для направленной модуляции вероятностных процессов». Звучит как бред, но…

— Проверь.

— Потребуются ресурсы.

— Получишь.

Фёдоров набрал номер.

В трубке гудки. Один. Второй. Третий.

Он стоял на краю окопа. Внизу, на дне траншеи, валялся соломенный оберег. Маленький, с нитяными волосами. Кто-то наступил на него сапогом.

Фёдоров отвернулся.

Гудки сменились голосом.

— Управление перспективных технологических исследований. Дежурный офицер слушает.

— Это Фёдоров. Мне нужна группа быстрого реагирования. Выезд через час. Цель — Железногорск, Красноярский край.

— Принято.

Он отключился.

Рассвет разгорался над степью. Где-то далеко, за линией соприкосновения, стояла такая же тишина. И человек, создавший эту тишину, ещё не знал, что его оружие только что дало осечку. Что в российском окопе солдат с треснувшей иконкой в руках выжил. Что украинский физик опустил автомат. Что Фёдоров уже набирает номер.

Война перестала быть человеческой.

Но люди ещё оставались.

Глава 2. Консилиум у постели смертельно больного

Кабинет Репина тонул в полумраке. Единственная лампа под зелёным абажуром выхватывала из темноты стол, два стула и картину на стене — берёзы, храм, размытая дождём дорога. Окно выходило на Неву, но сейчас, в этот поздний час, за стеклом была только чернота.

Фёдоров вошёл, не постучав.

В кабинете пахло старой бумагой, остывшим чаем и — едва уловимо — речной сыростью, сочившейся сквозь закрытое окно. Фёдоров почувствовал, как засохшая грязь стягивает кожу на щеке, там, где был шрам.

Он был в полевой форме. На сапогах — засохшая грязь. На левой щеке, там, где старый шрам от осколка, — свежая царапина. Он не спал двое суток.

Репин сидел за столом, спиной к окну. Перед ним — чашка остывшего чая, раскрытая папка. Он не поднял головы.

— Докладывай.

Фёдоров подошёл к столу. Достал из нагрудного кармана фотографию. Сергей. Сын. В курсантской форме. С улыбкой на пол-лица.

Он положил снимок на стол.

— Я только что с фронта, Виктор Степанович.

Репин поднял глаза. Посмотрел на фотографию. На Фёдорова. На грязь, осыпавшуюся с сапог на ковёр.

— Я видел, как люди умирали от страха, — сказал Фёдоров. — Просто падали. И больше не вставали. Сто восемь человек за шесть минут. Противник не сделал ни одного выстрела.

Он замолчал. Часы на стене пробили одиннадцать.

— Обычными средствами не справиться.

Репин взял фотографию. Долго смотрел на лицо Сергея. Потом вернул.

— Садись.

Фёдоров сел. Стул скрипнул.

— «Химера», — сказал он. — Так они её назвали. Инфразвук, частота семь герц. Резонанс грудной клетки, диафрагмы, брюшной полости. Плюс микроволновый аудиоэффект — голоса прямо в слуховой коре. Солдаты слышали умерших. Слышали детей. Крики.

Он достал из планшета мятый лист — распечатку патента.

— Это засекла моя аналитическая система. Заявка из Железногорска. «Устройство для направленной модуляции вероятностных процессов посредством квантово-когерентной синхронизации сознания оператора». Автор — Ветров Сергей Петрович.

Репин взял распечатку. Читал медленно. Перевернул страницу. Снова перечитал.

— Квантово-когерентной, — повторил он. — Ты понимаешь, что это значит?

— Нет. Но я знаю, что это может быть единственным ответом.

Репин отложил лист. Снял трубку внутреннего телефона.

— Пригласите Зайцеву.

Ждать пришлось одинадцать минут. Фёдоров сидел неподвижно, глядя на картину с берёзами. Репин пил остывший чай. Ни один не проронил ни слова.

Дверь отворилась.

Надежда Алексеевна Зайцева вошла стремительно — высокая, сухощавая, с идеально прямой спиной. Волосы собраны в тугой узел. Очки в тонкой металлической оправе. Тёмно-синий брючный костюм — ни одной лишней складки.

— Виктор Степанович, — она кивнула Репину, затем перевела взгляд на Фёдорова. — Полковник.

— Надежда Алексеевна, — Репин указал на стул. — Присаживайтесь.

Она села. Лопатки не коснулись спинки стула — ни на сантиметр.

— Я слушаю.

Репин кивнул Фёдорову. Тот повторил — коротко, без деталей, которые уже обсуждались. «Химера». Семь герц. Голоса в голове. Сто восемь выбывших. Патентная заявка.

Зайцева слушала не перебивая. Когда Фёдоров закончил, она сняла очки. Протёрла стёкла краем рукава. Надела.

— Полковник, вы предлагаете нам воевать с помощью галлюцинаций отшельника из тайги?

— Я предлагаю проверить.

— Проверить? — она усмехнулась. — Вы понимаете, что такое «квантово-когерентная синхронизация сознания»? Это даже не гипотеза. Это фантазия. Таких терминов нет ни в одном рецензируемом журнале. Ни одной публикации. Ни одного эксперимента с воспроизводимым результатом. Ноль.

— У них есть оружие. У нас — ноль.

— Оружие у них есть, потому что они вложили миллиарды в нейробиологию и микроволновые технологии. Это физика. Это можно измерить. А это, — она постучала пальцем по распечатке, — это даже не лженаука. Это поэзия.

Фёдоров подался вперёд.

— Надежда Алексеевна, я не физик. Я солдат. Но я знаю одно: если есть шанс — один из миллиона, один из ста миллионов, — я обязан его использовать. Потому что иначе — ещё сто восемь. Ещё двести. Ещё тысяча.

— Шанс на что? На чудо?

— Да.

Зайцева резко встала. Подошла к окну. Спина напряжена, плечи расправлены.

— Мой отец верил в чудеса, — сказала она тихо. — Он был физиком. Идеалистом. Он считал, что сознание первично. Что мысль может изменить материю. Его подняли на смех. Его теории отвергли. Он умер от инфаркта, когда мне было двадцать. На его похороны пришли пять человек. Пять. Из всего академического института.

Она повернулась. Очков на лице не было. Она сжимала их в руке.