Максим Бондарук – Эйдос (страница 3)

Егор стиснул зубы. Боль в деснах отрезвила. Он сунул руку в карман. Сжал снимок. Илья.

Гул ударил в виски.

И тогда заговорили голоса.

Он услышал Алёну. Она кричала. Так, как кричала в родах с Анютой, — надрывно, с захлёбом. А потом — детский плач. Тонкий. Беспомощный. Плач новорождённого.

Егор закричал.

Он не помнил, как выхватил из подсумка иконку. Маленькую, бумажную, с потёртым ликом Богородицы. Мать отдала. «Береги, сынок. Она защитит».

Он прижал иконку к губам.

Гул прошёл сквозь него. Сквозь кости. Сквозь бумагу. По иконке побежала трещина. От края до самого лика. Егор не видел этого. Глаза были зажмурены. Но пальцы почувствовали — что-то лопнуло.

— Илья… — шептал он. — Илья… Илья…

Имя сына. Единственная нить.

Где-то далеко, за гранью слышимости, женский голос произнёс: «Держитесь». Но он не понял, слышал ли это наяву.

4

Тишина наступила внезапно.

Тарас стоял у бруствера, вцепившись в автомат. В горле стояла тошнота. Тарас ощутил свой пульс в корне языка — солёный, металлический. Семь герц. Он узнал частоту. Резонанс грудной клетки. Инфразвук.

— Висунулись! — скомандовал Коваленко. Голос у него был хриплый, сорванный.

Тарас перемахнул через бруствер. Ноги дрожали. Тошнота не проходила.

Их было четверо. Коваленко, он, Сашко и молодой Юрко.

Российский окоп встретил их тишиной.

Тарас шёл по траншее, перешагивая через брошенные автоматы, разгрузки, каски. На дне окопа лежали люди. Кто-то стонал. Кто-то сидел, обхватив голову руками. Кто-то не двигался.

— Боже… — прошептал Юрко.

Тарас не ответил. Его мутило. Не от вида убитых — от того, как они были убиты. На лицах застыли маски. Не боли. Не ярости. Чистого, беспримесного ужаса.

Он прошёл ещё десять шагов. И увидел его.

Российский солдат. Лет двадцати пяти. Сидел на ящике, привалившись к стенке. Глаза открыты, но пусты. В руках — иконка, треснувшая пополам, и детский рисунок. На рисунке — дом, солнце, две фигурки. Подпись печатными буквами: «ПАПА».

Тарас замер.

Из нагрудного кармана солдата торчал сложенный листок. Ультразвуковой снимок. Тарас узнал его — он сам держал такой два месяца назад, когда Соломия прислала фото внучки.

Солдат поднял глаза. В них не было страха. Только пустота. И что-то ещё. Узнавание.

Их взгляды встретились.

Тарас опустил автомат.

— Фізик! — окликнул Коваленко. — Ти чого?

— Нічого. Тут пусто.

Он развернулся и пошёл обратно.

Он не мог объяснить, почему. Не знал, поймут ли. Но он физик. Он знал: две частицы, разлетевшиеся в разные концы Вселенной, мгновенно откликаются на изменение состояния друг друга. Всё связано со всем.

Егор проводил его взглядом.

Когда украинцы ушли, он медленно, очень медленно разжал пальцы. Иконка раскололась надвое. По лику Богородицы шла трещина.

— Илья… — прошептал он.

И потерял сознание.

5

Рассвет застал полковника Фёдорова в вертолёте.

Ми-8 шёл низко, над самыми лесополосами. Внизу проплывали изрытые воронками поля, остовы сгоревших машин, разбитые фермы. Фёдоров смотрел в иллюминатор и не видел ничего. Перед глазами стояла сводка.

108 выбывших за шесть минут.

Он читал её трижды. Цифры не менялись. Пятеро убитых — остановка сердца, разрыв лёгких. Тринадцать раненых, из них четверо в тяжёлом психическом шоке. Остальные — временно недееспособны.

Шесть минут. Противник не сделал ни одного выстрела.

Вертолёт пошёл на посадку.

Фёдоров спрыгнул на землю. Под ногами чавкнула грязь. Пахло гарью, железом и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным. Он пошёл к окопу.

Траншею уже оцепили. Сапёры проверяли на мины, хотя какие тут мины — противник не заходил на эту позицию. Связисты тянули провода. Санитары грузили носилки в фургон. Он насчитал двенадцать.

Комбат, майор лет сорока, встретил его у входа в блиндаж. Лицо серое, под глазами чёрные круги. Он не спал вторые сутки.

— Товарищ полковник…

— Докладывай.

— В четыре двадцать три по московскому. Без предупреждения. Звуковой удар в инфракрасном спектре. Частота, по предварительным данным, от пяти до пятнадцати герц. Затем — голосовые галлюцинации. Массовые. Неконтролируемые.

— Потери?

— Сто восемь человек. Пятеро убитых. Остальные…

— Я читал сводку.

Майор замолчал. Фёдоров прошёл в блиндаж. На столе — разложенные карты, рации, пустые гильзы. В углу, на носилках, лежал солдат. Глаза открыты, зрачки расширены. Губы беззвучно шевелятся.

— Что он говорит?

— Имя. Какое-то женское имя.

Фёдоров наклонился. Солдат шептал одно слово. «Алёна». Или «Анюта». Он не разобрал.

Он вышел из блиндажа.

— Сколько ещё таких?

— Четырнадцать. Остальные в шоке, но контактны.

— Что говорят?

— Одно и то же. Гул. Голоса. Видели умерших. Слышали детей. Крики.

Фёдоров достал из планшета фотографию. Сергей. Сын. В курсантской форме, с улыбкой на пол-лица. Снимок сделан за неделю до его последнего боя. Донецкое направление. Он погиб, прикрывая отход. Ему был двадцать один год.

Фёдоров прижал фотографию к губам. На секунду. Через секунду убрал.

— Связь с Репиным.

Адъютант подал трубку. Фёдоров отошёл в сторону, туда, где ветер относил запах гари.