Максим Безликий – Эхо Преисподней (страница 9)

В другой раз, его жертвой стала молодая девушка, что шла из соседнего села, он застал её на берегу реки, когда она умывалась после работы. Она взглянула на него и увидела лишь зверя, который шел её убить. Она крикнула от ужаса, но он не услышал, он уже не слышал человеческих слов. Он был лишь охотником, она лишь добычей.

Ночь, обычно окутывающая Иерихона плотным, непроницаемым мраком и безумием, словно темная, липкая паутина, на этот раз казалась немного иной, словно она сама была поражена некой странной, необъяснимой тревогой. Проклятие, словно голодный, уставший зверь, на мгновение ослабило свою цепкую хватку, оставив ему крошечный просвет в сознании, словно узкую щель в темной, сырой пещере, через которую пробивался слабый, дрожащий луч света, неуверенно освещая его мрачный внутренний мир. После очередного убийства, после той кровавой, жестокой вакханалии, что развернулась у тихого берега реки, когда он лишил жизни молодую девушку, чья жизнь только начиналась, он остался стоять посреди мрачного, безмолвного леса, тяжело дыша, словно измученный, загнанный зверь, уставший от бессмысленной охоты. Но, в отличие от зверя, в его душе не было ни удовлетворения, ни чувства победы, ни даже покоя, лишь жгучая, нестерпимая боль, словно раскаленным железом прижгли его сердце. Проклятие отступило на одно-единственное, мимолетное мгновение, словно дав ему крошечный шанс на спасение, и его разум, словно пробудившись от кошмарного, бесконечного сна, начал медленно, с трудом возвращаться к реальности, а вместе с этим возвращалась и его память, его прежняя, счастливая жизнь, которая казалась ему сейчас далекой, словно сказка, которую он читал давным-давно.

В его голове, словно старые, пожелтевшие фотографии, начали всплывать образы, словно кадры из старого, потертого фильма: залитое ярким солнцем, бескрайнее поле, простирающееся до самого горизонта, запах свежескошенной травы, терпкий и сладкий одновременно, неумолчное пение птиц, звонкий, заливистый смех детей, резвящихся на лужайке. Он увидел себя, молодого, беззаботного и счастливого, бегущего по полю, босоногого, с соломенной шляпой, небрежно нахлобученной на голову, а за ним, смеясь, бежала его мать, ее лицо, такое доброе и ласковое, светилось изнутри теплой, лучезарной улыбкой, а ее глаза, карие и светлые, смотрели на него с безграничной любовью, словно в них был заключен весь мир. Он помнил ее теплые, ласковые руки, которые нежно обнимали его, ее нежный, мелодичный голос, который пел ему колыбельные перед сном, ее запах свежеиспеченного хлеба и душистых трав, который всегда царил в их маленьком, уютном доме. Он помнил, как они вместе работали в поле, собирая обильный урожай, как вечерами сидели у камина, слушая захватывающие сказки и старые, мудрые истории, которые она рассказывала ему, ее голос звучал, словно музыка. Эти воспоминания были такими яркими, такими живыми, словно он мог почти физически почувствовать тепло ее рук, ее нежные объятия, ее мягкие поцелуи, словно он вернулся в то беззаботное, счастливое время.

Эта внезапно нахлынувшая волна воспоминаний пронзила его сердце, словно острый, закаленный клинок, вызывая в нем такую сильную, нестерпимую боль, что он едва сдержал громкий крик, словно раненый зверь. Ему казалось, что его сердце сейчас разорвется на мелкие осколки, что он больше не сможет выносить этого нестерпимого, душераздирающего контраста между тем, кем он был когда-то, и тем, во что он превратился сейчас, между светом и тьмой, между любовью и ненавистью. Он понял, что в нем все еще осталась крошечная, почти незаметная искра человечности, которая продолжала тлеть под толстым слоем пепла проклятия, не давая ему полностью погрузиться в пучину безумия, не давая ему окончательно превратиться в монстра. И эта искра боли, эта искра памяти, стала его проклятием и его спасением одновременно, она давала ему надежду на возвращение, но в то же время мучила его невыносимым осознанием того, кем он стал, осознанием того ужаса, который он причинил ни в чем не повинным людям.

Он вспомнил, как его звали раньше, как его называли дома – Иерихон, сын простого фермера, любивший тепло солнца и свежий запах скошенной травы, а не Иерихон, проклятый маньяк, несущий на своем челе печать смерти, внушающий ужас и страх. Он помнил, как он любил животных, как он заботился о своем скоте, как он дружил с деревенскими мальчишками, как они вместе играли, смеялись и мечтали о будущем. Он помнил, как он мечтал стать лекарем, чтобы помогать людям, чтобы спасать их от болезней и страданий, а не отнимать их жизни, как он стал сейчас, он помнил, как он хотел быть добрым, справедливым и честным человеком. Он был добрым, честным, отзывчивым юношей, полным надежд и мечтаний, пока проклятие не ворвалось в его жизнь, как незваный гость, не разрушив все, что ему было так дорого, не лишив его всего, не превратив его в монстра, которому нет места среди людей, обреченного на вечные страдания и муки.

– Мама… – прошептал он, его голос звучал хрипло и надтреснуто, словно он не говорил годами, а слова, словно осколки стекла, царапали его горло. – Мама… где ты сейчас? Почему ты оставила меня одного в этом ужасном мире?

Он посмотрел на свои руки, которые были измазаны кровью, на свои пальцы, которые превратились в острые, хищные когти, и отвернулся, не в силах больше смотреть на это отвратительное, ужасное зрелище, наглядное доказательство того, во что он превратился. Он опустился на колени, словно сломленный, побежденный воин, не в силах больше сдерживать горькие слезы, которые рекой катились по его щекам, смывая с них грязь и кровь, пытаясь смыть с себя ужас и вину. Он не был способен ни на что, кроме как плакать, он не мог ничего поделать. Он плакал от отчаяния, от бессилия, от нестерпимой боли, от ужасного осознания того, что его жизнь была загублена, что он был обречен на вечные страдания, что он был проклят.

Иерихон закрыл глаза, пытаясь заглушить боль воспоминаний, но образы его прошлой жизни, словно навязчивые, неумолимые призраки, преследовали его, не давая ему покоя, не давая ему шанса на спасение. Он снова увидел свою мать, ее теплую, нежную улыбку, ее добрые, ласковые глаза, ее мягкие, успокаивающие руки. Он словно слышал ее голос, который, словно эхо, звучал в его голове, настойчиво повторяя его имя:

– Иерихон, сынок мой, – говорила она, ее голос звучал мягко и нежно, словно журчание лесного ручья. – Ты всегда должен быть добрым и честным. Ты должен помогать людям, ты должен защищать слабых, ты не должен позволить тьме завладеть твоей душой. Ты должен всегда идти по пути света.

Эти слова, словно острые, раскаленные стрелы, пронзили его сердце, вызывая в нем еще большую боль, еще большее отчаяние, словно они были его приговором. Он понимал, что он предал свою мать, что он предал свои мечты, что он опустился на самое дно, что он стал тем, кем она так боялась, что он стал монстром, которому нет места среди людей.

Он вспомнил один из тихих вечеров, когда он сидел рядом с матерью у потрескивающего камина, читал старую, потертую книгу, рассказывающую о темных силах. Он тогда, будучи еще маленьким мальчиком, спросил ее, что такое проклятие, а она, задумчиво посмотрев в огонь, ответила ему, что проклятие – это не просто слова, а темная, коварная сила, которая способна поглотить человека, словно трясина, лишить его воли, превратить его в орудие зла, в послушную марионетку. Она сказала ему, что самое страшное проклятие – это то, которое живет внутри человека, которое заставляет его причинять боль другим, которое лишает его человечности, которое отравляет его душу.

– Сынок, – сказала тогда мать, ее голос звучал тихо и серьезно, а глаза полны печали. – Никогда не позволяй этой тьме проникнуть в твое сердце. Никогда не позволяй ей овладеть тобой. Ты всегда должен оставаться добрым и справедливым, ты должен всегда бороться за добро, даже если тьма будет сильнее, даже если она будет казаться непобедимой. Ты должен помнить, кем ты был когда-то.

Эти слова, словно предостережение, теперь терзали его, причиняя ему невыносимую боль, напоминая о том, как он опустился. Он понимал, что он не смог справиться с тьмой, что он сам стал частью этой тьмы, что он стал тем, против чего боролась его мать, что он стал тем проклятием, от которого она пыталась его защитить.

– Мама, – прошептал он вновь, его голос был полон отчаяния и мольбы. – Я не смог… я не смог… я стал монстром, я стал тем, кого ты так боялась.

Он попытался бороться с проклятием, но это было все равно что бороться с невидимой, но всепоглощающей стеной. Он чувствовал, как тьма вновь начинала окутывать его, словно зловещий саван, как зуд под кожей становился сильнее, словно его пожирали заживо, как его глаза вновь начинали гореть зловещим, пугающим желтым огнем, словно в них поселилось само пекло. Он знал, что это затишье было лишь временным, он знал, что проклятие вскоре вновь завладеет им, заставит его снова убивать, снова страдать, снова погружаться в бездну отчаяния.

Но в самой глубине его истерзанной души, как слабый, дрожащий огонек, еще тлела искра надежды, словно огонек в темном, беспросветном туннеле. Надежда на то, что когда-нибудь он сможет избавиться от проклятия, надежда на то, что он сможет вернуть себе свою человечность, надежда на то, что он сможет искупить свою вину за все свои злодеяния, надежда на то, что тьма не победит свет. И именно эта слабая надежда не позволяла ему полностью сдаться, не позволяла ему погрузиться в бездну безумия, не позволяла ему полностью превратиться в монстра, которым он так боялся стать. Именно эта надежда давала ему силы жить дальше.