Максим Безликий – Эхо Преисподней (страница 10)

Он посмотрел на луну, которая теперь полностью показалась из-за туч, и увидел ее бледный, холодный свет, освещавший мрачный, молчаливый лес. Он почувствовал, как ветер, словно сочувствуя его страданиям, нежно коснулся его лица, словно пытался утешить его, подарив ему хотя бы мимолетное облегчение. И в этот момент он понял, что он не одинок, что даже в самой густой, непроглядной тьме есть место для надежды, что даже самое страшное, самое древнее проклятие можно победить, если не терять веру в себя, если не давать тьме овладеть своей душой, если не забывать того, кем ты был когда-то, если помнить добро, которое было в его жизни. Иерихон, проклятый маньяк, на мгновение вернулся в себя, и это мгновение было его спасением, его единственным шансом на искупление, на возвращение света в свою жизнь. Но борьба только начиналась, это был лишь крошечный проблеск света, который еще нужно было раздуть в яркое пламя.

Лес, словно старый, измученный зверь, затаился в ночной тиши, погруженный в гнетущую атмосферу безмолвия, нарушаемую лишь редкими, едва слышными вздохами ветра, гулявшего между спящими деревьями, словно вздыхающего от усталости и печали. Луна, словно бледный, призрачный глаз, с высоты небес наблюдала за всем происходящим, ее свет, казалось, просачивался сквозь плотные ветви деревьев, скользил по мокрой от росы траве, словно искал что-то потерянное или сокрытое от глаз. Иерихон, после своего краткого, болезненного просветления, вновь ощущал, как проклятие медленно, но верно, с неумолимой силой завладевает его измученным разумом, словно змея, обвивающая его своим холодным, смертоносным телом. Зуд под кожей становился нестерпимым, превращаясь в пытку, его глаза вновь начинали гореть зловещим, нездоровым желтым огнем, словно в них вспыхнуло пламя преисподней, а в голове снова начал звучать навязчивый, шепчущий голос, словно темные демоны перешептывались между собой, настойчиво подталкивая его к новой, кровавой охоте, на новые злодеяния. Он знал, что он должен был идти, что проклятие не оставит его в покое, что оно неумолимо тянуло его в бездну, но в этот раз, в отличие от предыдущих, он не чувствовал слепой, животной ярости, не чувствовал неутолимой жажды крови, лишь жгучую, мучительную тоску. В нем оставалось горькое, разъедающее чувство отвращения к самому себе, к тому, во что он превратился, оставалось мучительное, невыносимое осознание того, что он не является хозяином своего тела, что он не является хозяином своей души, что он всего лишь марионетка, чьи нити тянет невидимая, темная сила. И это осознание, словно ядовитый, смертоносный змей, терзало его изнутри, не давая ему ни покоя, ни мгновения передышки, отравляя каждый его вздох, каждую его мысль.

Он брел по лесу, словно сомнамбула, повинуясь невидимой, могущественной силе, которая вела его, словно куклу на ниточках, не давая ему шанса на спасение. Его ноги несли его вперед, против его собственной воли, против его собственных желаний, его разум был затуманен, словно его накрыла плотная пелена тьмы, но инстинкты работали на полную мощность, направляя его, как бездушную машину. Он чувствовал, что его жертва близко, что она уже совсем рядом, и зуд под кожей становился все более невыносимым, словно миллионы раскаленных игл пронзали его плоть, вызывая адскую боль. Он знал, что скоро произойдет что-то, что изменит его жизнь, что это столкновение станет судьбоносным, но он не знал, что именно, и от этого незнания он ощущал невыносимое давление в груди. Он шел, словно навстречу своей судьбе, навстречу неизбежному, в ловушку, которую он сам себе поставил, и из которой он уже не мог вырваться.

И вот, среди мрачных, молчаливых деревьев, на узкой, извилистой тропинке, он увидел ее. Сару. Девушку с длинными, толстыми косами цвета спелой пшеницы, сплетенными в тугую косу, с большими, ясными глазами, полными доброты, света и невинности, словно в них было заключено все тепло солнца, все его добро, вся его нежность, словно они были окном в рай, в светлый, добрый мир. Она шла по тропинке, не подозревая о том, что ее ждет, не подозревая, что на нее надвигается тьма, что на ее пути встал не просто человек, а чудовище, одержимое древним проклятием. Она казалась такой хрупкой, такой беззащитной, такой невинной, словно ангел, спустившийся с небес, и ее безмятежность вызывала в нем одновременно и нестерпимую боль, и жгучее отчаяние, словно напоминая ему о том, кем он когда-то был, и кем он уже никогда не станет. Он знал, что он должен был убить ее, что проклятие неумолимо требует ее крови, что он должен был лишить ее жизни, но в то же время он чувствовал, что он не хочет этого делать, что он не хочет отнимать жизнь у этого светлого, доброго создания, что он не хочет причинять ей ни малейшего вреда.

Он почувствовал, как проклятие дергает его, словно злая, невидимая сила тянет его за невидимые нити, требуя крови Сары, требуя ее страданий, словно он был марионеткой в руках темного кукловода. Он поднял руку, и его пальцы, превратившиеся в острые, хищные когти, заискрились в бледном, призрачном лунном свете, словно готовые разорвать ее плоть, словно они были сделаны из самого ада. Он увидел в ее глазах страх, неподдельный, пронзительный ужас, который он не раз видел в глазах своих обреченных жертв, но в этот раз, он увидел что-то совершенно иное, что-то, что тронуло его за самое сердце, что-то, что заставило его на мгновение остановиться, что-то, что вернуло ему часть его человечности. Он увидел в ее глазах не только животный, первобытный страх, но и сострадание, и жалость, и непостижимое понимание, словно она видела в нем не только монстра, но и страдающую, измученную душу, плененную тьмой. И это непостижимое, невыразимое чувство разорвало его душу на части, словно острый, раскаленный нож, нанося ему смертельную рану.

Сара, увидев его, отшатнулась назад, словно отступив от самой смерти, ее сердце бешено колотилось в груди, словно пойманная, трепещущая птица, пытающаяся вырваться из клетки. Но она не убежала, она не побежала, не закричала, она стояла, словно парализованная, не в силах сделать ни шага, не в силах отвести от него свой испуганный взгляд, словно ее ноги приросли к земле от ужаса. Она не кричала, не звала на помощь, словно слова застряли у нее в горле, словно у нее отняли голос. Она просто смотрела на него, и в ее глазах, помимо страха, читалось непонимание, жалость, и даже какое-то странное, необъяснимое сочувствие, словно она чувствовала его боль, словно она разделяла его страдания. Она, казалось, видела не просто монстра, одержимого жаждой крови, а страдающего, измученного человека, пленника тьмы, борющегося со своим проклятием.

– Что… что ты такое? – прошептала она, ее голос дрожал от страха, словно осенний лист, дрожащий на ветру. – Ты… ты ведь не чудовище, правда? Ты человек?

Иерихон услышал ее слова, словно через толщу мутной воды, они были тихими, слабыми, но при этом они каким-то образом достигли его сердца, пронзив его болью, тревогой и отчаянием. Он понял, что Сара видит в нем не только зверя, не только монстра, но и человека, и это осознание вызвало в нем такую сильную бурю противоречивых чувств, что он не знал, что делать, как себя вести. Он попытался ответить ей, попытался сказать ей, что она должна бежать, что он опасен, но его голос не повиновался ему, он мог лишь издать хриплый, нечленораздельный звук, словно раненый зверь.

– Беги… – прохрипел он, его голос звучал, словно из могилы, пропитанный невыносимой болью и мукой, словно слова были пропитаны ядом. – Беги… пока не поздно…

Это были слова, которые он произнес против своей воли, против воли самого проклятия, слова, которые он произнес не для того, чтобы ее напугать, а для того, чтобы ее спасти, чтобы оградить ее от своей темной сущности. И в этот момент он понял, что он все еще не потерян, что в нем еще есть крошечная искра надежды, что в нем еще тлеет частица человечности, которая борется со тьмой.

Сара не двигалась, она продолжала смотреть на него, не отрывая от него своего взгляда, и в ее глазах читалось смятение, удивление и, как ни странно, сочувствие, словно она чувствовала его страдание.

– Почему? – спросила она, ее голос теперь звучал тверже, хотя в нем еще слышался отголосок страха, а глаза были полны слез. – Почему ты хочешь меня убить? Разве я сделала тебе что-то плохое? Разве я заслужила такую участь?

Иерихон замолчал, его охватило отчаяние. Он не знал, что ей ответить, он не мог ей ответить. Он не мог объяснить ей суть проклятия, он не мог рассказать ей о своей боли, о своем отчаянии, о своей внутренней борьбе. Он лишь чувствовал, что он не хочет ее убивать, что он не хочет причинять ей вред, что он хочет ее спасти, защитить ее от себя, от своего проклятия. Но он знал, что он не может этого сделать, что проклятие слишком сильно, что оно не оставит ее в покое, что она обречена на страдания.

Он вновь попытался сказать ей, чтобы она убегала, чтобы она бежала от него, но вместо слов из его горла вырвался лишь болезненный стон, полный боли, отчаяния и муки, словно его терзали демоны. Он схватился за голову, словно пытаясь сдержать бурю, которая бушевала в его измученном разуме, словно пытался удержать ее своими руками. Проклятие разрывало его на части, тянуло его в разные стороны, словно невидимые цепи, и он чувствовал, что он скоро не выдержит, что он скоро сдастся, что он не в силах больше бороться.