Максим Безликий – Эхо Преисподней (страница 2)

– Ну что ж, – прошептал Майлз, его голос едва слышно прозвучал в тишине, – посмотрим, что ты еще нам покажешь, “Эхо тишины”. Я не уйду отсюда, пока не узнаю всю правду. И мне не важно, кто или что стоит на моем пути.

Внезапно, вдалеке, в глубине коридора, послышался приглушенный шум. Какой-то звук, едва уловимый, но определенно заставляющий сердце биться чаще, словно барабанная дробь, предвещающая битву. Что-то вроде скрежета металла, отдаленного шепота и глухого стука, который отдавал эхом в стенах. Майлз на мгновение замер, прислушиваясь, и сжал фонарик крепче, его рука на всякий случай потянулась к кобуре, словно пытаясь найти в нем поддержку и защиту. Его инстинкты кричали, что это не просто игра воображения.

– Кажется, меня здесь ждут, – пробормотал он, медленно двинувшись в сторону звука, ощущая нарастающее напряжение в воздухе, словноневидимые нити натягивались вокруг него. Он понимал, что Хранитель был прав – в “Эхе тишины” его ждали, и это место точно не собиралось отдавать свои тайны без боя, и ему придется заплатить за правду, возможно, своей жизнью. Он ощущал тяжесть ответственности, лежащую на его плечах, и понимал, что возможно, он уже сделал шаг навстречу своей погибели. Но он не мог остановиться, пока не разгадает эту тайну.

Звук, привлекший внимание Майлза, казался одновременно и манящим, и отталкивающим, словно он был зовом сирены, призывающим его в пучину неизвестности. Он напоминал скрежет металла по камню, словно кто-то пытался вырваться из каменного плена, перемежающийся с тихим, почти неразличимым шепотом, похожим на молитвы обреченных, и всё это сопровождалось глухими, ритмичными ударами, от которых, казалось, содрогаются сами стены больницы, словно она была живым существом, испытывающим муки. Детектив, проигнорировав наставления своего разума, который кричал ему бежать отсюда как можно дальше, прочь от этого проклятого места, двинулся вглубь коридора, туда, откуда доносились зловещие звуки. Он старался ступать бесшумно, словно тень, избегая скрипа старых половиц и неровностей на полу, словно стараясь не спугнуть того, кто скрывался за этими странными, леденящими кровь звуками. Фонарик в его руке отбрасывал длинные, танцующие, искажающие тени, которые меняли очертания и без того мрачного коридора, превращая его в подобие лабиринта из ночных кошмаров, где за каждым углом могла подстерегать смертельная опасность. Каждый шорох, каждый капающий звук и даже собственное дыхание казались ему подозрительными.

Проходя мимо ряда палат, Майлз обратил внимание на то, что некоторые из них заметно отличались от остальных. Двери были заперты наглухо, словно их пытались запечатать от внешнего мира, а на самих дверях красовались жуткие надписи, выполненные, казалось, кровью, или каким-то темным, маслянистым веществом, от которого исходил едкий, химический запах. На одной из дверей он заметил нацарапанное слово “Эксперименты”, выполненное корявым, дрожащим почерком, а на другой – “Муки”, написанное словно в агонии. От этих надписей его сердце сжалось, и он на мгновение пожалел, что вообще ступил на порог этого проклятого места, что поддался своему любопытству и профессиональному долгу. Он не мог представить, какие муки и пытки приходилось испытывать людям, которые находились за этими дверьми, и это знание заставляло его кровь стыть в жилах. Он чувствовал их боль, их страх, их отчаяние, которые висели в воздухе, словно невидимая пелена.

Звук, тем временем, становился все более отчетливым и громким, словно пытаясь заманить его в свою ловушку, указывая направление. Майлз свернул за очередной угол и оказался перед большим залом, двери в который были распахнуты настежь, словно приглашая его войти. Комната выглядела как бывшая операционная, или, возможно, анатомическая, или даже пыточная. В центре стоял большой металлический стол, покрытый чем-то, что подозрительно напоминало засохшую кровь, перемешанную с грязью и плесенью. Стол был не просто испачкан, а пропитан кровью, словно на нем долго и мучительно умирали люди. Над столом нависала массивная лампа, похожая на прожектор, отбрасывающая жуткие тени, которые искажали очертания помещения, заставляя предметы казаться больше, страшнее и зловещей, чем они были на самом деле. Инструменты, разбросанные на соседнем столике, блестели в тусклом свете фонарика, напоминая пыточные орудия из какого-нибудь средневекового замка. Это были скальпели, пилы, крючки, щипцы и другие инструменты, назначение которых вызывало лишь ужас и отвращение.

Майлз осторожно, стараясь не дышать, подошел к дверному проему, словно боялся нарушить тишину, которая окутывала комнату, стараясь не издавать ни единого звука. Он медленно перевел взгляд на центр комнаты и тут же замер, словно окаменел от ужаса, его мышцы напряглись, а сердце забилось с бешеной скоростью, готовое выскочить из груди. На столе, в неестественной, почти карикатурной позе, лежал человек. Он был обнажен, и его тело было истерзано, словно его растерзали дикие звери, или, что еще хуже, безумный садист. Кожа была покрыта глубокими порезами, рваными ранами и странными разрезами, из которых, казалось, до сих пор сочилась кровь, словно он был мертв лишь пару минут. На лице застыла гримаса ужаса, а глаза, открытые и пустые, смотрели в потолок, словно искали там ответы на свои мучения, а может быть молили о пощаде. Его рот был открыт в беззвучном крике, словно его боль все еще продолжалась.

– Боже мой… – прошептал Майлз, отступая на шаг назад, словнопытаясь укрыться от ужаса, охватившего его. Его желудок сжался от отвращения, тошноты и ужаса. Он никогда не видел ничего подобного, даже за годы работы в убойном отделе, где он повидал много жестокостей. Это было за гранью человеческого понимания, за гранью всего, что он считал возможным. Это было не просто убийство, это было издевательство, варварство и абсолютное безумие.

Он с трудом подавил тошноту, которая подступала к горлу, и сделал еще один шаг вперед, словно его ноги перестали ему подчиняться, желая убедиться, что его глаза его не обманывают, что это не галлюцинация, вызванная темной атмосферой этого места. На теле жертвы было нанесено множество порезов и разрезов, некоторые из которых были явно сделаны с хирургической точностью, словно их делал профессионал своего дела, а другие, напротив, были хаотичными и неаккуратными, словно их делал человек, одержимый безумием, а может быть и вовсе какой-то зверь. Майлз попытался рассмотреть лицо жертвы, но оно было изуродовано до неузнаваемости, обезображено нечеловеческой жестокостью. Он знал, что это не обычное убийство, это что-то куда более жестокое, извращенное и зловещее. Это была не просто смерть, это было настоящее мучение, настоящая пытка, это было проявление темной стороны человеческой натуры.

– Он… он еще жив? – прошептал он, надеясь на чудо, на то, что ему показалось, но его надежда тут же угасла, как свеча на ветру. Пустые, безжизненные глаза, застывшая гримаса боли, и неестественное положение тела говорили сами за себя. Этот человек был мертв, давно мертв, и, судя по всему, умер мучительной, ужасной смертью. Он стал жертвой жестокого эксперимента.

Пока Майлз пытался переварить увиденное, его разум отчаянно пытался найти объяснение всему этому ужасу, он заметил что-то, что ускользнуло от его внимания ранее. На полу, рядом со столом, валялся окровавленный хирургический скальпель, его металлическая поверхность блестела в свете фонарика. Он был тонкий и острый, и на его лезвии виднелись капли засохшей крови, а также еще что-то черное и липкое, что вызывало отвращение. – Вот чем ты его убил, ублюдок… – прорычал Майлз, поднимая скальпель, пытаясь сдержать гнев, который кипел внутри него, и одновременно он чувствовал тошноту от вида этого инструмента смерти. Ощущение холода и мерзости от прикосновения металла, пропитанного смертью, прошло по его руке, заставляя его невольно содрогнуться.

Внезапно звук, раздавшийся сзади, словно разрывая тишину, заставил его резко обернуться. Он услышал негромкий, но отчетливый скрип старых половиц и тихий, едва слышный вздох, словно кто-то пытался скрыть свое присутствие, словно кто-то подкрадывался к нему, как хищник к своей жертве. Он быстро поднял фонарик и направил его в сторону звука, готовясь к схватке, словно почувствовал приближение опасности, словно какой-то хищник вышел на охоту.

В дверном проеме, словно призрак из ночного кошмара, стояла высокая, худая фигура, которая отбрасывала длинную, извивающуюся тень на пол, словно зловещая змея. Лицо незнакомца было скрыто маской, напоминавшей гримасу безумного шута, с широкой, зловещей улыбкой, которая казалось, смеется над его страхом, и безумным, пустым взглядом, за которым скрывалась тьма. На маске, в районе щек, виднелись странные, красные пятна, которые очень напоминали кровь, словно безумец смаковал свое кровавое дело. В руках незнакомца был хирургический скальпель, точно такой же, как и тот, что Майлз держал в руке, словно он был его отражением, его темной стороной. Он неторопливо перебирал его пальцами, словно играя с опасной игрушкой, словно наслаждаясь ее острым лезвием. – Я так долго ждал этого момента, – проскрипел незнакомец, его голос был хриплым, простуженным, и неприятным, как будто он не разговаривал уже много лет, или его глотку поразил какой-то недуг. – Чтобы снова погрузиться в работу.