Максим Антонов – Закат (страница 6)

Я писала, писала, писала. А потом утренние страницы подсказали мне, что ничего не мешает мне сейчас прогуляться по утру около дома и подышать свежим морозным осенним воздухом.

Так я и сделала, поставив точку на сегодняшнем дне и закрыв крышку ноутбука. Я даже позволила себе не заправлять постель, чтобы не упустить мое смелое решение. Сама бы я ни за что не решилась на такое мероприятие, скорее всего я пролежала бы в постели в ожидании, когда дедушка заскрипит половицами в сторону кухни. Но утренние страницы подарили мне отличную идею и я не могла ее проигнорировать.

Как вор я прокралась на кухню, схватила с вешалки бабушкину куртку, даже не стала надевать ее – решила сделать это в сенях, чтобы лишний раз не привлекать внимание котов. Улыбаясь сама себе я вышла во двор, где все еще царили сумерки и сон, осторожно отперла ворота и вышла на улицу.

На улице оказалось тихо и как-то по-странному нежно и сонно, как будто какое-то пуховое одеяло накрыло всю улицу, и я сейчас ползала под ним наслаждаясь этой мягкостью и неповторимой осенней свежестью. Что-то невидимое потянуло меня за рукав куртки в сторону липы, потом по магическим образом появившейся за ночь тропинке повело меня к лугам. А как только я прошла границу нашего огорода, я скользнула в высокую выжженную летним зноем траву и, собирая высокими резиновыми сапогами тысячи утренних капель, поплыла дальше. Трава, что вчера силками не пускала меня вперед стала вдруг податливой, ласкала мои сапоги, омывала их от пыли, что сковала их в гараже. Мои грязные и пыльные сапоги вдруг стали чистыми и блестящими в утренних лучах. Они переродились.

Я долго шла вперед, узнавая некоторые места и удивлялась другими, которые стали совсем неузнаваемыми. Некогда крутые склоны стали пологими, а какие-то обрывы из моей юности перестали быть крутыми и сползли чуть ли не до самой реки, став новой горкой. Одни муравейники исчезли, но вместо них появились новые. Молодые побеги деревьев, что во времена наших с Максимом прогулок, были больше похожи на лысые палки, торчащие из земли, стали пышными деревьями и изменили это место. Я даже вспомнила тот самый овраг, где много-много лет назад я скатилась во время погони за Елизаром. Господи, что тогда мною управляло. Да, и было ли это правдой? Может быть, это всего лишь одна из моих попыток написать свой первый роман и я все выдумала. Но теперь никакого крутого оврага тут не было. То место, по которому я никогда бы раньше не осмелилась спускаться без какой-то важной необходимости, под силой дождей и времени съехало вниз и превратилось к небольшую яму.

Как грустно и интересно одновременно. Это место выгладилось со временем. Интересно, до конца моих дней, превратится ли оно в ровное поле? Будет ли хоть мимолетно напоминать это дорогое моему сердцу место то, что я видела в детстве?

Я бы дошла до посадки около Красной Звезды, где так часто гуляла в юности. То место для меня всегда было загадочным и таинственным. Оно казалось мне вырванным из другого мира и заброшенным в наш. Казалось дыркой в пространстве и времени между разными мирами. Но пройдя половину пути, я решила повернуть назад потому, что в любой момент мог проснуться дедушка и обнаружить, что меня нет дома. Я не предупреждала его о своей утренней прогулке, поэтому вернусь-ка я назад, а завтра непременно дойду до своего места назначения. Должна же я перед отъездом побывать там и отметиться перед своими подругами соснами. Может быть и там многое что изменилось за эти годы. Кто знает. Завтра посмотрим.

Дедушка сидел на кухне с чашкой чая и печеньями и читал вчерашнюю газету.

– Ты куда пропала? – без строгости или осуждения спросил он из любопытства.

Может быть, он и волновался, может быть, даже решил, что я убежала ночью, не утруждая себя заправкой кровати, но вида он не подал. Сидел там, где сидел обычно, когда я приходила домой и обнаруживала его на кухне.

– Ой, – устало выдохнула я, стягивая шапку и платок, повязанный на манер шарфа. – А я проснулась утром рано и решила, почему бы не прогуляться, аппетит нагулять.

– Ничего себе! – удивился дедушка, отодвигая газету в сторону и отдавая все внимание мне. – Чаю налить?

– Я сама, сиди-сиди! – остановила я рукой дедушку.

Я, по-хозяйски не снимая куртки, прошла к плите за чайником, рассказывая по пути дедушке про утренние страницы, про то, как все изменилось вокруг, про деревья и овраги, про поля и леса, про золотые листья и нереально красиво осеннее ясное небо.

Дедушка, как и подобает хорошему слушателю, слушал меня внимательно и не перебивал. Не уверена даже, что ему было это интересно, но как альтернатива радио или телевизору вполне сгодится. Потом рассказ плавно перетек в какую-то историю с работы, над которой в конце концов мы оба посмеялись.

Вот так начался мой второй день в деревне. Неплохо, ведь я совершила подвиг в своих глазах, написав утренние страницы и выйдя на прогулку. Но не могу я назвать это утро и хорошим, потому что в моей памяти навсегда отпечаталась картина такого утра, когда на нашей маленькой кухоньке мы сидели втроем и громче всех говорила бабушка, становясь центром это маленькой деревенской вселенной. Сейчас бабушки не было и, не смотря на то, что дедушка был отличной компанией, мне очень сильно захотелось, чтобы дверь в гостиную со скрипом открылась и к нам спустилась бабушка. Мне очень сильно захотелось, чтобы она спустилась и выдала какую-нибудь саркастическую шутку, а потом присоединилась к нам в своем платочке повязанным по-домашнему на затылке или без него и мы втроем снова станем одной семьей. Она в своем передничке, в котором ходила утром, когда была занята завтраком и утренними домашними деревенскими делами. Дедушка, который, накормив всю скотину, заходил домой в уличной одежде и получал от бабушки автоматную очередь чувашских бранных слов. Он тогда то ли специально, то ли нет, делал вид будто не слышит ее и проходил с ведром к крану с водой, чтобы напоить Ласку. Мне так хотелось, чтобы он не становился таким стареньким, щупленьким, слабовидящим и слабослышащим.

После завтрака дедушка даже разрешил мне не заправлять постель потому, что ему все равно и он не заходит в мою комнату. Но я не стала соглашаться на заманчивую авантюру потому, что, во-первых, меня приучили заправлять постель с самого раннего детства и я и представить себе не могу, как так оставить ее, а во-вторых, сегодня должны приехать родители и мама начнет ворчать до самого отъезда из-за этого. Скажет, что можем вообще не одеваться, не умываться и жить, как пещерные люди.

Перед приездом родителей, включив музыку на полную громкость, что, по словам дедушки, совсем ему не мешало, я вычистила весь дом пройдя по всем углам, найдя все тайники с крошками дедушки и места, на которые видимо и мама уже закрывала глаза во время генеральных уборок дома. Я не трогала лишь вещи бабушки, оставила их на своих местах: вязание все так же лежало на открытой полке под телевизором, но уже без пыли вокруг, кардиган так же висел на спинке стульчика, а на вешалке все еще висели ее платки и куртки.

После уборки я порядком устала и решила позволить себе передышку, устроившись на крыльце. Воздух на улице уже прогрелся и от утреннего холода ничего не осталось. Я отдала свое лицо в теплые ладони солнца и сидела так с закрытыми глазами просто наслаждаясь моментом. Сидела и ни о чем не думала.

Родители приехали позже – после обеда. Мама как всегда привезла кучу пакетов с продуктами дедушке, не забыв проверить, как поживают прошлые покупки. Дедушка снова не притронулся и к половине. Мама утрамбовала замороженную еду в морозильник, всячески чертыхаясь, пока папа обходил дедушкины владения и примечал, что нужно будет починить. Родители изо всех сил пытались сохранять это место живым и ухоженным, но за что бы они не брались, разваливалось что-то другое. Они не оставляли попыток поддерживать жизнь здесь, но это место больше не хотело жить. Оно стало чем-то вроде человека в коме, надежда на пробуждение которого давно покинула его близких и они продолжают навещать его только из-за того, что так заведено, а остановить его фальшивую жизнь не позволяют нормы морали.

Починили одну часть палисадника, после зимы рухнула другая часть; починили водопровод в огороде, пробило трубу где-то под домом; покрасили ставни, а ветка отвалившаяся во время урагана выбила окно. Все, казалось, шло не так. Все, казалось, противится этому продлению жизни. И имя этому «что» – дедушка. Он не хотел жить без нее и говорил нам это иногда, а с его щек срывались слезы. Мама каждый раз упрашивает его переехать к нам в Тетюши, где она сможет о нем заботиться, где не надо ходить в туалет на улице, где всегда будет горячая свежая еда, но он противится этому. Говорит, что дом, который он возводил своими руками растащат, что выбьют окна. Нет, он ни за что не оставит свой дом и спать в чужом месте, даже если это дом его родной дочери, он не сможет. И так было из раза в раз, во время каждого посещения дедушки, после каждой очередной поломки, которую он пытался починить сам, но у него не получалось и родители узнавали об этом только тогда, когда наведывались к нему с проверкой по выходным.