Максим Антонов – Закат (страница 10)
Наши чашки опустели, но я не торопилась вставать из-за стола потому, что боялась, что разговорившийся дедушка снова замкнется. Я подперла подбородок кулаками и продолжала с упоением слушать его рассказ.
– И вот после свадьбы, когда мы сюда переехали, еще в старый дом, перед тем, как я наш отстроил, она все время на меня бранилась. Все время пыталась обидеть, как птица, которую в клетку посадили. Не сдавалась. Временами обидные вещи говорила, я даже руку на нее поднимал. Но в один из дней, когда она снова меня бранила, она как запустит в стену тарелку. Та разбилась и осколки полетели в стороны. А я был в тот день такой уставший, что не выдержал и как смахну со стола тарелку с яйцами на пол и разбились они все вдребезги – оказывается не варенные были. А она вдруг в лице поменялась и говорит: «Я конечно дура-дурой, но ты вообще натуральный дурак». Не знаю, что тогда случилось, может быть, не помню уже, но мы так расхохотались и хохотали мы долго-долго. Хохотали пока собирали разбитые яйца по полу, их еще хрен соберешь, да и много так их было. Она оказывается тогда хотела пироги испечь. Вот после этого все поменялось как будто. Она перестала бранить меня, только в шутку начала ворчать, из-за чего я потом полдня смеялся. А она видит, что мне смешно и давай пуще прежнего то скотину, то соседей, то еще кого бранить. И слова ведь находила такие. Артистка, что с нее взять. Я ей говорил иди вон в кино сниматься, из тебя хорошая актриса выйдет. А она лишь смеялась и начинала кривляться, как маленький ребенок изображая всяких мадамов.
– Мне ее не хватает. – С сожалением произнесла я, тепло вспоминая бабушкины концерты.
– Мне тоже. Очень. – Тяжело выдохнул дедушка и спрятал глаза. – Иногда бывает захожу домой и разговариваю с ней, а потом вдруг понимаю, что нет ведь ее больше и так тяжко на душе становится, хоть удушись.
– Если ты покончишь с собой, то она тебя еще раз на том свете убьет. – пригрозила ему я.
– Убьет, как пить дать. Поэтому нет уж, какой там. Доживу свой век и там встретимся. Да и грех это на себя руки накладывать.
Какое-то время я не знала, что сказать, как продолжить разговор, но тут в кухню прибежали коты и стали просить у дедушки еды. Он обрадовался им, скрипя поднялся и поплелся к холодильнику, успокаивая взволнованных котов. А я пошла ставить тесто для пирогов.
Когда тесто поднялось, дедушка принялся нарезать яблоки и лимоны, а я пыталась повторить классические бабушкины орнаменты на крышке пирога. Получилось весьма не дурно, но до бабушкиных стандартов было еще далеко. Дедушка успокоил меня тем, что время научиться еще будет, муки в кладовке было много. Тут мне следовало бы сказать, что послезавтра я планировала возвращаться в Тетюши, но не смогла. Я кивнула ему и промолчала. Не смогла сказать сейчас, когда он засиял, как в прошлом, когда она была еще жива. Не хотелось мне портить этот момент нашего небольшого семейного счастья. Наготовлю ему пирогов послезавтра на неделю вперед и уеду. Откуплюсь этим. Он же не рассчитывал, что я приехала сюда навсегда.
После того, как пироги один за другим выскочили из старой духовки с парочкой кирпичей, которые еще положила бабушка, мы решили перекусить ими в огороде. На улице стояла слишком хорошая погода чтобы прятаться от нее дома. Я снова заварила термос чая, взяла две самые красивые чашки, которые бабушка навряд ли разрешила бы трогать без повода. Но чем не повод, да и какие могут быть еще поводы для того, чтобы наконец-то начать пользоваться этими чайными сервизами в шкафу?! Дедушка аккуратно сложил пироги на широкое блюдо и накрыл их полотенцем. Он был похож на маленького ребеночка в предвкушении готовясь к нашему не запланированному пикнику: спрашивал у меня что ему взять, достаточно ли пирогов, не приодеться ли ему для этого. Он оживился, пелена тоски спала с его глаз и они снова стали голубого цвета, как безоблачное небо в середине лета.
– Прямо, как аристократы сидим. – Усмехнулся он, когда мы с красивыми чашечками сидели на фуфайках на старой телеге, в которую он запрягал когда-то нашу лошадь.
Кто-то мог бы счесть это все глупостью, бездельем и кощунством, но я была рада видеть его лицо и глаза и для меня это было самым главным сейчас, а не то, что для деревенских мы довольно-таки странно себя ведем.
– Ой, да. – Согласилась я. – Нужно тогда пальчик отогнуть.
– А у меня уже не отгибаются, как ветки старые засохли. – Показал свои пальцы дедушка.
– Ну да и ладно. И так сойдет. – Махнула я рукой. – Аристократы на старой телеге и на фуфайках.
Я снова вспомнила новую историю с работы и в деталях рассказала дедушке традиции моей старой компании. Рассказала, как нас бесплатно угощали раками в праздник раков и какие вкусности тогда приготовили наши коллеги из отдела питания. А дедушка слушал и удивлялся всему, удивлялся что такое вообще бывает. Не забыл он припомнить с кривой ухмылкой, как на день пожилых им приносят скромный пакет с гостинцами, в котором один год даже сухари были.
– Ну куда нам сухари, – усмехнулся дедушка. – В чай макать всю зиму только если. – И рассержено махнул рукой.
После нашего импровизированного пикника мы договорились делать так каждый день. Дедушке идея понравилась – хоть какое-то разнообразие.
А, может быть, вдруг подумала я про себя, не точно конечно же, а предположить – мне все же остаться до конца недели. Он преобразился, стал живее и мне не хотелось бы причинять ему боль своим поспешным отъездом. К тому же такой скорый отъезд ранит его еще сильнее, а я, вроде бы, никуда не тороплюсь.
Я помню, как на следующее лето, когда бабушки не стало, я приезжала на день к дедушке помочь ему с сенокосом. Тогда его здоровье еще позволяло ему такую роскошь как лошадь. Уже на следующий год он позволит родителям помочь расстаться с ней и со всей скотиной.
Тогда, уставшие, мы вернулись на скрипучей телеге домой, уже не такие веселые, как годами ранее, но несколько шуток мы все же отпустили в тот день и на какое-то время забыли о потере.
Голодные мы зашли домой и с разочарованием заметили, что стол не накрыт. Не было на столе ни жаренной картошки с луком на старой сковороде, не было блинов с вареньем, не было нарезанной колбасы, любимой дедушкиной селедки с луком. Не были и нараспашку открыты окна потому, что от готовки дома стало жарко и влажно. Дома никого не было, а на столе газетой был только накрыт хлеб.
Настроение тогда тут же испортилось и вечером я была рада родителям, которые меня тогда забрали, после чего я уехала обратно в Нижний Новгород.
Сейчас я вот думаю, сидя на полу рядом с диваном дедушки, где он мирно спит придавленный своими котами – а каково было ему? Каково было тогда ему, когда единственная оставшаяся отдушина оставила его наедине со своей печалью и котами? Я думала тогда, что мне больно и тяжело, но абсолютно не задумывалась каково ему. Может быть, ему было даже тяжелее, чем мне. Конечно было. Это я уехала в город и отвлеклась на друзей, а он остался один в этой тишине со столом, на котором газеткой накрыт хлеб.
Предрассветные сумерки. Уже не ночь, но еще и не день, что-то среднее между ними, что-то тонкое, еле заметное и крайне уязвимое. Я, что есть силы мчусь среди своих любимых лугов, пытаясь успеть куда-то. Но куда я даже не знаю. Мои легкие горят и воздуха мне совсем не хватает. Я пытаюсь дышать, пытаюсь совладать с этими чертовыми мешками, которые так некстати меня подводят именно сейчас. Ускорившись, обнаруживаю, что замедляюсь и вязну в траве. Трава словно какой-то плотоядный хищник обвивает мои ноги и тянет вниз к земле, грозясь сожрать меня. Я вырываюсь, брыкаюсь, встаю и снова бегу, бегу в стороны той самой сосновой лесопосадки. Не успею, никогда не успевала, солнце вот-вот поднимется. Барабаны в ушах начинают набирать силу. Я должна успеть. Успеть прежде, чем солнце встанет!
Я делаю прыжок из последних сил и падаю в тень своих любимых сосен в этом укромном и недоступном никому месте. Успела.
Сегодня сидя перед ноутбуком, после того, как будильник заставил меня подняться, я даже не знаю, что написать в утренних страницах. Честно говоря, мне хочется все три страницы исписать, что я хочу спать. Много-много раз. Я абсолютно не выспалась и даже хотела было перевести будильник, но вовремя себя отдернула. Обычно именно этими переводами и заканчивались мои попытки измениться. Но не сегодня. Я не позволила себе, поэтому в пижаме, сидя на крохотном стульчике, как горгулья, гипнотизирую пустой экран, чтобы на нем что-то появилось. Ничего не появляется. Я так до завтра провожусь.
Так, будто зомби, я и отправилась в дорогу. Термос я с собой не взяла, да и постель решила не заправлять – заправлю потом, как вернусь, сейчас совсем нет желания.