Максим Акимов – Женщины Гоголя и его искушения (страница 82)

Гоголь был благодарен за гостеприимство и постарался снова засесть за дело, опять углубиться в изматывающую работу. Николай Васильевич уже в который раз переделывал и переписывал второй том, будто распарывал по швам готовую уже вещь и принимался опять за шитьё.

Шевырёв вспоминал впоследствии: «Из второго тома Гоголь читал мне летом, живучи у меня на даче около Москвы, семь глав. Он читал их, можно сказать, наизусть по написанной канве, содержа окончательную отделку в голове своей» [406].

Да, Гоголь уже наизусть выучил текст, не умея ничего поделать с тем фактом, что сия вещь не может быть одобрена гением Гоголя. Самому ему был очень дорог этот текст, но выпустить его в печать он не мог… а нам придётся разобраться наконец, почему именно не мог он этого сделать.

В череде летних визитов Гоголя первым номером, однако, должна была явиться встреча с Александрой Осиповной Смирновой.

После своего возвращения из Одессы Гоголю очень захотелось увидеть Смирнову, он искал её в Москве, но оказалось, что Александра Осиповна отбыла в своё подмосковное имение. Николай Васильевич мигом собрался, но для визита к ней требовался какой-нибудь предлог, тогда Гоголь решил прибегнуть к помощи брата Смирновой Л.И. Арнольди и уговорить его ехать за компанию. Тот согласился, и Гоголь был рад, очень рад.

Впоследствии Арнольди так вспоминал этот эпизод: «Сестра моя переехала в подмосковную, в 25 верстах от Коломны. В одно утро Гоголь явился ко мне с предложением ехать недели на три в деревню к сестре. Я получил отпуск, и мы отправились. Гоголь был весел во всю дорогу и смешил меня своими малороссийскими рассказами; потом, не помню уже каким образом, от смешного разговор перешел в серьёзный» [407].

«Подмосковная деревня, в которой мы поселились на целый месяц, очень понравилась Гоголю, – вспоминал далее Арнольди. – Дом прекрасной архитектуры, построенный по планам Растрелли, расположен на горе; два флигеля того же вкуса соединяются с домом галереями; посреди дома круглая зала с обширным балконом, окруженным легкою колоннадой. Направо от дома стриженый французский сад с беседками, фруктовыми деревьями и оранжереями; налево английский парк с ручьями, гротами, мостиками и густою прохладною тенью» [408].

С момента приезда на родину из Константинополя, в 1848 г., это было уже не первое посещение Гоголем его доброй приятельницы. Он встречался с нею несколько раз и в Москве, и в Петербурге, успел погостить и в другом её имении – в Калужской губернии, с удовольствием и теплотой играл с её детьми. А после того как окончилась история с Виельгорской, Николай Васильевич опять потянулся к Александре Осиповне и будто снова разбудил в себе что-то, жившее прежде.

Свидетелем одной из встреч Гоголя и Смирновой, происходившей в это время, стал Сергей Аксаков. Сыну своему Ивану Сергей Тимофеевич написал тогда с некоторым удивлением: «…В присутствии Александры Осиповны [Гоголь] ничего не видит, не слышит и ни о чём, кроме неё, не думает». И далее: «Гоголь в её присутствии – описать невозможно» [409].

Что-то вновь затеплилось в сердце Гоголя, но вскоре вынуждено будет погаснуть, ведь Александра Осиповна уже не в состоянии была ответить на гоголевские чувства.

Нынче, приехав в гости, Гоголь предложил Смирновой послушать те главы поэмы, которые он считал почти готовыми. Брат Смирновой, ставший свидетелем данного момента, описал это так: «Сестра была не здорова, и чтобы рассеять её, Гоголь сам предложил прочесть окончание второго тома «Мёртвых душ», но сестра откровенно сказала Гоголю, что ей теперь не до чтения и не до его сочинений. Мне показалось, что он обиделся этим отказом» [410].

Да, встреча с Александрой Осиповной, предвкушая которую Гоголь, было дело, таил радость, не сумела принести ничего хорошего ни ей, Черноокой Ласточке, сложившей усталые крылья, ни ему, заплутавшему страннику, так и не сумевшему найти свою синюю птицу.

«Дворянское гнездо», окружённое лёгкою колоннадою, было свито не для Гоголя, и найти здесь счастье хотя бы на один денёк он не мог. А впрочем, и хозяйка дома не была здесь счастлива. Гоголь и Смирнова оказались на двух разных льдинах, избиваемых жестоким штормом арктических морей. Александре Осиповне было очень плохо, тоскливо и холодно в интерьерах изысканного великолепия подмосковной усадьбы, а для Гоголя Смирнова мало-помалу становилась посторонним человеком. И хотя ни переписка, ни общение их не прекратились, более того, когда Александра Осиповна позднее приезжала в Москву, Николай Васильевич снова виделся с нею и там, но эти встречи уже ничего не могли значить, ничему не могли помочь.

Когда-то Смирнова играючи приручила Гоголя, она – бесконечно опытная в любви, его – совершенно неопытного, витающего где-то в облаках своих фантазий. Он должен был спуститься с небес на землю, чтобы оказаться поближе к ней, в то время как и она двинулась к нему, попытавшись воспарить куда-то к небесам фантазий и мистики. Но пути их так и не сошлись, их траектории были слишком разными.

Однако Гоголь-то всё же спустился тогда на грешную землю, хотя идти ему по ней оказалось некуда. После тех месяцев, что прошли в Риме, в Бадене и Ницце, он всё-таки вошёл в тот соблазн, которого опасался в юности, предался искушению, а оно, как и суждено было, погубило его.

Смирнова поманила Гоголя чем-то необыкновенно сладким, немыслимо-желанным, похожим на любовь, и вот Гоголю, как никогда прежде, захотелось любви, захотелось обожания. Он захотел стать таким, кого Смирнова, да и все вокруг, просто не смогут не обожать. Гоголь не имел возможности дать Смирновой чего-то похожего на то, что давали ей те богатые, сильные, титулованные любовники, с которыми её не раз сводила судьба, но он мечтал дать Черноокой Ласточке нечто куда большее, обеспечить, даровать, причём и ей, и себе самому, став явлением подобным высокому авторитету, источавшему добро и свет.

Искушение – вещь жестокая! Гоголь, несколько отойдя от художества, выйдя из студии, где лежали мольберты, а на стенах были развешаны этюды ярких иронических сцен, начал вдруг иное дело – он взялся проповедовать, говорить о категориях долженствования, пожелав стать чем-то более значимым, чем просто художник, пожелав возвыситься над собою прежним. Начав рассуждать и о вещах религиозно-небесных, он прельстился мечтой о земной славе, о заманчивых прелестях обожания, которое должно было выпасть ему как открывателю спасительных истин.

И Гоголь, пытаясь создать себя такого, рванул коробку передач, врубил седьмую скорость и двинул к какой-то невероятной вершине, взяв которую надеялся получить желаемое. Но тяжкое и гибельное противоречие закралось во всём этом, ведь его мечты и стремления к духовно-подвижническому вознесению не вошли в противоречие с мечтой об уютном бытие помещика, обустроившего хозяйство своего «дворянского гнезда».

Гоголь вознамерился помирить несовместимое, но закономерно и скоро разбился на этом «выбранном» пути, с трудом собрав косточки. А поскольку в Гоголе теперь продолжала жить та страсть, которой он так боялся с самой юности и которая всё же поселилась в нём после приключения, испытанного в Бадене и Ницце, он уже не мог вернуться на чистые небеса своих фантазий. Тогда-то он и двинулся на выход из пенатов грешной жизни. Поначалу двинулся медленно, то и дело оглядываясь на те истины, которым когда-то служил, и не переставая верить в то, что, угасая для жизни, завоюет, однако же, правду для всех людей.

Гоголь с самого начала, с первой юности, боялся земной страсти, боялся влюбиться в такую, как Смирнова или Виельгорская. Он бежал от любви, поскольку знал в себе то предчувствие, которое жестоко и ясно говорило ему: любовь уничтожит тебя, испепелит, разрушит твою жизнь.

Судьба даровала Гоголю столь великий художественный дар, что посчитала излишним подарить ему что-то ещё, как простое человеческое счастье. И судьба даже вложила ему в голову жестокую мысль о том, что не позволит этого испытать. Он мог вкусить только искушение, которое, увы, всегда жестоко обманывает.

И вот он вкусил всё, что должен был испробовать, вот его жизнь превратилась в руины, вот он оказался рядом со Смирновой, вот он затаённо, не говоря ни слова, попросил о помощи.

Синельникова ещё могла бы оказать ему такую помощь и, пожалуй, очень хотела этого, но он не сумел её принять, а Смирновой нечем было его порадовать, ей нечего было ему дать, у неё самой жизнь давно пошла трещинами, ей самой хотелось выть на луну. Смирновой было очень тяжело, очень плохо было в это время. Но она когда-то приручила Гоголя, и вот он захотел найти последнее пристанище в её сердце… но теперь и разговора об этом не было. Они явились друг перед другом чужими, посторонними людьми.

Нет она, конечно, ни в чём не виновата. Она-то при чём? Ну, принцесса-то ещё ладно, в её адрес можно выдумать какие-нибудь упрёки, к ней ещё могут быть вопросы. К ней и её родственничкам, которые после смерти Гоголя примутся рассказывать о том, как к ним пытался свататься Гоголь и как они ему отказали.

Но Смирнова-то, она в своё время пыталась любить Гоголя, она не пошла дальше, чем он хотел, она по-настоящему боялась причинить ему боль, думала измениться ради него, а покидая его, ушла красиво, в самом деле красиво ушла, сделав вид, что всё-таки приняла постриг в монастыре, выстроенном гоголевской проповедью.