Максим Акимов – Женщины Гоголя и его искушения (страница 84)

Ах, какой это был важный пунктик в перестроечную пору, с каким придыханием произносили слово «хозяин»! Нас убеждали, что нужно отказаться от «химер», порождённых понятиями о социальной справедливости и имущественном равенстве, и доверить всё Хозяину (да, пожалуй, так – с большой буквы). Вот придёт Хозяин и всё как есть наладит по-настоящему, всё при нём заработает, заколосится, не в пример системе уравниловки, говорили нам накануне «гайдаровских реформ».

Новый драматизм ситуации заключался для нас в том, что общество, то есть народные массы, и в первую очередь советские интеллектуалы, не сумели понять зерно и суть той драмы, того казуса, что был разыгран в дихотомии жизни и творчества Гоголя, да и не только его, а всех тех знаковых личностей, которые, являясь нашими предками, оставили нам свой трудный опыт, предоставляя нам право свободы воли и свободы принятия решений. Опыт этот не был до конца осмыслен нами. Сам опыт, а не только творчество великих людей.

Опыт Гоголя был катастрофичен, он погиб в заблуждении, но нам в перестроечную пору подавали его как вариант возможного действия, нам подавали «вторую часть» гоголевского феномена в искажённой, неверной трактовке, а поскольку мы не сподобились, не успели за долгие десятилетия, прошедшие с момента смерти Гоголя, кропотливо и добросовестно обследовать его «другую комнату», то есть ту, вторую часть здания, мы попали в тот же искус, в то же самое заблуждение, от которого Гоголь сошёл с ума.

От нас скрылось главное: Гоголь, пройдя через лабиринт своих замысловатых искушений и мук, всё же сумел совершить тот подвиг, который означал признание неправоты. Он сжёг второй том своей поэмы, который, к сожалению, был пронизан «выбранной» риторикой, то есть содержал ту ошибку, вернее, сумму ошибок, от которых обязан был отречься. В идеале Гоголь должен был исправить их, создать вместо уничтоженного совсем другой текст, но эта задача была уже неосуществима.

Однако главное здесь, главнейшее – Гоголь предпочёл расстаться с рассудком и с самой жизнью, но не навязать своему любимому существу, то есть своему народу, тот неверный путь, ядовитую фальшивку. Он не смог отречься от себя самого, но хотел, очень хотел, жаждал пересилить и перебороть, переделать то, что было не одобрено его гением. Он хотел уйти от всего того, в чём был не прав, но был не в силах совершить это.

А мы, то есть поколения, жившие после Гоголя, не понимали его драму, не сумели понять её до конца и осознать, как и суть многих других жестоко-замысловатых вещей, понимание которых могло бы уберечь нас от совершения роковых ошибок.

Мы спустя многие десятилетия во второй раз в истории вынуждены были пройти период «дикого капитализма», увидеть такую ситуацию, когда появляется «хозяин» и приобретает полную власть над всеми теми, кого (в данном случае) вывели из «системы советской уравниловки» и поместили в статус низших классов. И вот у «хозяев» и у всех тех, кто мечтал бы стать «хозяевами», возникли мечты о «подмосковном имении», о «поместье», то есть обо всём том, что являлось другой крайностью от понятий коммунизма.

Как молоды мы были! Это я о своём поколении, о тех, кто родился в 1970-х гг. Как много в нас было иллюзий, порождённых заблуждениями! О, какими уютными, какими манкими были наши мечты о большом коттедже, а то и шикарном замке на берегу Москвы-реки, где трудоустроено десять человек прислуги! Каким пленительным был искус!

И наше искушение было-таки реализовано, оно должно было оказаться реализованным по полной программе, наказывая за невыученные уроки. Пройдя через него, никто счастливее не стал, поскольку не бывает иначе, ведь в итоге одни попали в золотую клетку, другие оказались за бортом жизни. Потом всё вроде как устаканилось, будто бы сгладилось, комси комса. Мы стали чуть более благополучны. Но ошибка породила новый порок, новое искривление. И мы до сих пор не можем его искоренить.

Сколько ни бейся, но система жизни, где есть богатые и бедные, увы, построена на унижении.

Дело в том, что общество, в котором зависимости между людьми не линейны, не пропорциональны, не может являться гармоничным и счастливым. На современном этапе не может и не должно быть разговора о допустимости ситуации, когда один человек априорно имеет больше власти над другими, только потому, что у него больше денег и «поместье» его богаче. Искривлённые, нелинейные зависимости, да к тому же доходящие до абсурда, и порождают всё то, что мы, казалось бы, проклинали, громя «проклятый совок», то есть волюнтаризм и самовластье отдельных персон, использующих социум в своих эгоистических интересах.

Но когда уже утвердилась, когда существует та «барственная» ситуация, как нынешний горе-капитализм, при котором общественные роли распределены между обладающими большими состояниями «хозяевами положения» и теми, кто находится ниже их в социальной иерархии, то её трудно менять в корне, трудно добиваться принципиальной трансформации. Вот и Гоголь никак не мог допустить для себя возможности демонтажа той системы, в которой были господами его друзья, его маменька. Ему было страшно думать о революционных переменах. И он, покуда пребывал в искушении своём, напрягая силы, хотел выдать такой рецепт воспитания хозяина, при котором этот хозяин будет просто прекрасен, то есть деятелен, заботлив и добр, и не беда тогда, совсем не беда, коль принципиальная схема отношений в обществе как была, так и остаётся отношениями пастуха и подопечных существ, находящихся во власти его произвола, ограниченного чем-то или не очень.

Вот и мы все после 1991 г., то есть в другом веке, в другой ситуации, всё же вынуждены были повторить суть невыученных уроков, а вернее, пройти тягостный путь гоголевского «выбранного» заблуждения, принуждали себя поверить в то, что стало навязчивой идеей Гоголя, погубило его, вынудило пасть, разрушило сознание, загнав в тупик.

Однако внутренняя казуистика гоголевского сознания, оказавшегося в тупике, была далеко не так одномерна, как наш перестроечный казус, когда мы, если говорить предельно откровенно, допустили самообман, закрывая глаза на многое. Гоголевская же дилемма была гораздо более замысловата и многомерна, и, что самое главное, он всеми силами стремился избежать лжи и обмана, более того, как бы ни показалось странным, одной из причин глубочайшей депрессии Гоголя и его тяжелого творческого кризиса стало то, что он не сумел солгать.

Для того чтобы жить, продолжать ту жизнь, что ему выпала, Гоголь должен был солгать или себе самому, или своему народу, однако ни того ни другого сделать он не мог.

Если бы Гоголь выпустил в печать тот второй том поэмы, который он уже подготовил, в том виде и с тем содержанием (что отчасти сохранилось для нас в уцелевших черновиках), то это было бы ложью по отношению к народу, ко всей России. В тот момент Россия священным шёпотом произносила имена таких людей, как Бакунин, поскольку жаждала нового этапа своего развития, новых свобод, новых порядков, отказа от былых установок. К началу 1850-х гг. Гоголь уже не мог не понимать эту необходимость, он по-прежнему не желал признаться себе, однако догадывался, что это так (да и Белинский, покуда был жив, буквально на пальцах объяснил ему всё это). И если бы Гоголь всё же представил нам поэму, в которой дворяне не отказываются от владения поместьями и крестьянами, но всё же обретают пробуждение и новый светлый день, то это была бы жестокая ложь.

Но коль Гоголь целиком и полностью перешёл бы на позиции Белинского, окончательно отрёкся от «Выбранных мест…» и, по-настоящему переписав второй том, во всеуслышание провозгласил бы всё то, что жестоко требовал исторический момент и что уже скоро провозгласят новые литераторы и мыслители, то ему пришлось бы солгать себе, отречься от себя самого и от любви к тем, кем он дорожил больше всего на свете.

Если бы Гоголь сказал себе: «Я осуждаю свою мать за то, что она всегда была и остаётся убеждённой помещицей и барыней», то солгал бы себе, поскольку он не осуждал эту женщину, он любил её и боялся даже пустяковую боль ей причинить. Он боялся, что она одну ночь не заснёт, испытав волнение.

Гоголь жил в эпоху революций в Европе и прекрасно понимал, что коль в России пойдёт революционная волна, то она с жестокой лёгкостью может смести и уничтожить судьбы тех людей, которые были бесконечно дороги ему. И мы, живущие после Гоголя, знаем, как это могло происходить. Гоголь лишь содрогался всем своим существом, когда думал о пожаре революций и о судьбах дворянских гнёзд. И поэтому, оставаясь на позициях одобрения помещика, выведенного им в образе добродетельного и сурьёзного Костанжогло, Гоголь-человек просто не лгал себе.

Создав первый том поэмы, он, было дело, сумел гениально ответить на вопрос «Кто виноват?». И сей ответ получился единственно верным и конкретным, пожалуй, истинным: виноваты «мёртвые души». Этот ответ дал гений Гоголя, ответ был записан Гоголем-художником, Гоголем-поэтом.

Когда создавал «Ревизор» и первый том «Мёртвых душ», Гоголь был полностью предан своему гению, отрешён от иных целей, кроме главной – не солгать, найти для России важные ответы. И тот факт, что сам он в данный период жизни не подразумевал многого из тех вещей, которые увидели, не могли не увидеть его читатели на страницах «Ревизора» и первого тома «Мёртвых душ», совсем не означает того, что Гоголь в будущем не мог измениться и разглядеть их, а точнее, понять задачи нового дня.