Максим Акимов – Женщины Гоголя и его искушения (страница 69)

В Неаполе, где проживал, в данный момент наш классик, по сложившейся традиции зимовавший в Италии, начинаются бурлящие страсти, волнения и восстания – словом, те события, которые внушали ему тревогу. И Гоголь спешит прочь из Европы, теперь уже навсегда.

Анне Михайловне Виельгорской он пишет: «…Из Неаполя меня выгнали раньше, чем я полагал, разные политические смуты и бестолковщина, во время которых трудно находиться иностранцу, любящему мир и тишину» [348].

Заметим, кстати, что революционными потрясениями восставших итальянцев поспешила воспользоваться пронырливая Англия. Описывая всё это, Гоголь, уже находясь на Мальте, сообщал графу Толстому: «Дела короля (речь идет о короле Фердинанде II. – Примеч. М.А.) совершенно плохи: Мессина, Катания – всё восстало, и английские фрегаты повсюду, как у себя дома. Привезённую от короля индульгенцию, говорят, мессинцы разорвали в куски, в виду его же гвард<ии>» [349].

Впрочем, Бакунин, о котором выше шла речь, в данный момент к событиям в Италии причастен не был, ему ещё только предстояло добраться до Апеннин, через несколько лет после того, как попадёт в Россию, окажется в ссылке, сумеет сбежать и, вырвавшись опять в Европу, снова начнёт революционную деятельность. Однако любопытно, что Неаполь, где подолгу жил Гоголь, станет пристанищем и местом бурной деятельности и для Бакунина, который в 1865 г. начнёт здесь создавать социалистические организации. Именно в Неаполе он напишет свой программный документ, названный «Революционный катехизис», текст которого, попав в Россию, сделается тем динамитом, что рванёт что есть сил спустя несколько десятилетий, пробудив бунтарские силы в нашем Отечестве.

Ну а пока Бакунин – в Париже, помогает французам совершать революцию, англичане – у берегов Италии, а Гоголь держит путь в Иерусалим, желая, как и водится у него, поколесить по городам и весям на этот раз Ближнего Востока.

Гоголю хотелось созерцания святынь и умиротворения, он давно уже задумал путешествие по святым местам, теперь сама судьба будто бы поторапливала его двинуться в этом направлении.

Бури, однако, бушевали не только в политике и в судьбах покинутых Николаем Васильевичем неаполитанских жителей, буря жестоко властвовала и над ним самим, над нашим странником. Попав на корабль, Гоголь испытал столь жуткий приступ морской болезни, что едва сумел совладать с собой. Умиротворённости с самого начала не получалось, хотя география путешествия обещала стать насыщенной легендарными пунктами. И если вы ещё не устали от путевого романа, написанного линией жизни нашего классика, то снова следуйте за ним, во всяком случае мысленно.

Итак, первым пунктом была Мальта, хотя Гоголю она жутко не понравилась. Николаю Васильевичу пришлось остановиться в «плохоньком отелишке», где были «двери с испорченными замками, мебель простоты гомеровской и язык нивесть какой». Здесь наш поэт пробыл четыре дня, потратив это время для написания писем графине Анне Михайловне, знакомым и друзьям и готовясь отбыть на Восток. По счастью, на этот раз море было спокойное, и он чувствовал себя сносно. Очередным пунктом на пути стала Смирна (в те времена греческий город, находившийся под властью Османской империи, сейчас это турецкий Измир). В Смирне Гоголь надолго не задержался, пересев на пароход австрийской компании Ллойда «Истамбул», следовавший в Бейрут. На судне оказалась разношерстная компания русских путешественников, в которую влился и Гоголь. Господа путешественники решили заехать на остров Родос, с целью осмотреть исторические места, помнившие рыцарей-крестоносцев, и «посетить местного прославленного митрополита». Владыка принял русских весьма радушно, на прощание снабдил их «целою корзиною превосходных апельсинов из своего сада» [350].

В самом начале февраля Гоголь попал в Бейрут. Здесь Николая Васильевича встретил старый приятель, однокашник по Нежинской гимназии К.М. Базили, который стал теперь генеральным консулом России в Сирии и Палестине, что было для Гоголя очень кстати, ибо облегчало формальности посещения этих мест.

Старый друг вместе с Гоголем отправился совершать паломничество в Иерусалим и другие места Святой земли, и как только Гоголь успел отдохнуть от нелёгкого для него многодневного морского плавания, спутники тронулись в путь.

Вот Николай Васильевич наконец достиг цели, о которой мечтал уже несколько лет, вот перед ним распростёрлись аскетические пейзажи святых мест, вот библейские тропы поманили за горизонт. Дорога нашего странника пролегала через Сидон, Тир, Акру и затем через Назарет, где прошли детские годы Христа.

Вид Иерусалима с Елеонской горы. Художник Н.Г. Чернецов

Впоследствии, уже оказавшись в России, Гоголь описал своё путешествие Жуковскому, однако, что удивительно, не отыскав в себе ни священного трепета, который ожидал испытать, ни высокого религиозного подъёма, ни последнего просветления духа. Путешествие как путешествие, прошло и прошло.

Гоголь, разумеется, побывал у Гроба Господня, говел, слушал литургию, молился, наблюдал картины первобытной природы пустынь, располагавшихся окрест библейских местечек. Там, «на вечернем горизонте, медном от заходящего солнца, виднелось пять-шесть пальм и вместе с ними прорезывающийся сквозь радужную мглу городок, картинный издали и бедный вблизи, какой-нибудь Сидон или Тир. И этакий путь до самого Иерусалима» [351].

Гоголь, ждавший от своего паломничества многого и необычного, получил немногое и весьма обыденное. В сравнении с Италией впечатления были блеклыми, и даже священный трепет одолевал нашего поэта намного меньше, чем случалось в римских церквях, флорентийских музеях или в Миланской опере. Впрочем, дороги и путешествия, как и прежде, сами по себе являлись для Гоголя благом, сами себе были священной микстурой.

Николай Васильевич решил разнообразить свой путь посещением Дамаска, во всяком случае, сам он так утверждал, рассказав впоследствии о том, что этот древнейший город полюбился ему. В настоящее время существуют биографы, которые по тем или иным причинам оспаривают факт посещения Гоголем этого города, заявляя, что на самом деле он в Дамаске не был. Зачем и для чего они оспаривают слова Гоголя об его собственных передвижениях – вопрос прелюбопытный, но мы его трогать не станем.

После окончания паломничества, после посещения берегов Мёртвого моря, пустынь и оазисов Гоголь снова вернулся в Бейрут, где завершалась солнечная южная весна. Здесь он загрустил, мало-помалу прощаясь со своей средиземноморской одиссеей, но с нежным, пожалуй, каким-то братским чувством сошёлся с супругой своего гимназического товарища Маргаритой Александровной Базили.

В начале апреля с другом на пару, всё с тем же Константином Базили, наш классик отбыл в Смирну, которую ранее уже успел посетить (и не слишком впечатлиться), здесь путники пробыли несколько дней, затем отбыли в Константинополь, на родину Базили. Этот город стал последней точкой долгого, очень долгого заграничного странствия великого русского писателя, в жизни которого теперь должен был начаться (и начнётся-таки) новый этап. На берег гоголевской жизни накатят, одна за другой, несколько необычайных волн, одна из которых поначалу едва ли не окрылит Гоголя, другая же разобьёт и уничтожит его жизнь, заставив заплатить за жестокое искушение.

Однако с заграницей покончено, теперь всё, баста! Впереди и навечно – Россия.

Но здесь у нас туманы и дожди, здесь у нас холодные рассветы, как пелось в одной прекрасной песне советского периода. Россия всегда была и останется замечательна своими суровыми, замысловатыми сюжетами, Россия – территория подвига. А он бывает разным. Порой пережить аномальные холода или жестокую засуху в наших условиях рискованного земледелия – уже подвиг.

Пушкин, помнится, говорил, что работа над «Борисом Годуновым» стала настоящим подвигом. Пожалуй, и для Толстого многолетняя работа над томами «Войны и мира» тоже далась как подвиг и, главное, происходила как нечто, требующее исключительных усилий, трепета, веры и много разного вдобавок. И тут одним лишь писательским ремеслом и даже талантом дело не ограничивалось, потому и в результате возникало нечто большее, потрясающее умы. Не зря потом классики западноевропейской литературы, в первую очередь Томас Манн, рассуждая о феномене русской литературы, будут утверждать, что для русских, у которых, разумеется, всё происходит по-особому, литература играет вдвойне особую роль, порой большую, чем религия. Русские литераторы с самоотречением отдаются созданию своих детищ, с самозабвением, будто не просто пишут тексты, желая развлечь читателя и развеять его скуку, а творят нечто, чему трудно подобрать определение.

Навзрыд, на разрыв аорты, впадая в крайности, жаждая добиться невозможных вещей – так создавалась русская традиция во всех её удивительных проявлениях. Но иначе бы мы не прорвались в космос, извините.

Не слишком проницательные люди, не обладавшие интеллектуальными возможностями Томаса Манна, станут пенять и Гоголю, что всё у него было утрировано, доведено до дикой крайности, даже ирония сама. И в общем-то эти упрёки нам нечем парировать, да и надо ли? Можно лишь заметить простую ведь – крайности на то и есть, чтобы раздвигать горизонты возможностей. А коллективная рефлексия русского сознания, становившаяся в период золотого века нашей литературы, всё более замысловатой, отчего-то так и норовила создавать полярные точки крайностей, как гоголевская и бакунинская, скажем, а там и толстовщина с достоевщиной возникли, как магнитные полюса, да так усложнили смысловой ландшафт, что с тех пор и вникать в это всё, во всяком случае по-настоящему, тоже, быть может, своеобразный подвиг, особенно для людей, которые смотрят на Россию и русских со стороны, но всё же понимают нас или хотят понять. Понять то, что, неистово и навзрыд борясь за расширение горизонтов, мы на самом-то деле хотим отыскать покой, умиротворение и гармонию для себя и для других на просторах расширившейся вселенной как на территории новых возможностей, где сумеет статься наконец настоящая федерация свободных сообществ или что-то ещё подобное – прекрасное, пришедшее к согласию. И в этом во всём нет никакой корысти, а только странная, для кого-то нелепая искренность, сродни донкихотству.