Максим Акимов – Женщины Гоголя и его искушения (страница 71)

Гоголь очень любил помогать, любил отдавать и помимо добра вселенского, абстрактного добра любил делать реальное добро, поскольку в 1844 г. (ещё находясь в Европе) всё-таки учредил фонд помощи малоимущим студентам и другим нуждающимся. Правда, графинечка наша, то есть Анна Михайловна Виельгорская, не слишком деятельно помогла в этом мероприятии, но Гоголь обратился к Шевырёву, Плетнёву, Прокоповичу и Аксакову, чтобы они помогли в создании фонда и осуществлении раздачи пособий.

Вот как Николай Васильевич сообщал об этом (в письме Шевырёву) в тот момент, когда должны были начаться выплаты ему авторского гонорара за первое многотомное собрание сочинений: «Все деньги, вырученные за них (за вышедшие книги. – Примеч. М.А.), отныне принадлежат бедным, но достойным студентам; достаться они должны им не даром, но за труд… Дело это должно остаться только между тобою и С.Т. Аксаковым, и я требую в этом клятвенного и честного слова от вас обоих. Никогда получивший деньги не должен узнать, от кого он их получил. Это должно остаться тайной навсегда. Желанье моё непреложно. Только таким образом, а не другим должно быть решено это дело. Как бы ни показалось вам многое здесь странным, вы должны помнить только, что воля друга должна быть священна, и на это мое требование, которое с тем вместе есть и моленье, и желанье, вы должны ответить только одним словом да. То же самое сделано и в Петербурге. Там почти все экземпляры распроданы, и деньги собраны; но я из них не беру ничего, и они все обращаются на такое же дело, с такими же условиями и вверяются также двум: Плетнёву и Прокоповичу. Но ни вы им, ни они вам никогда не должны об этом напоминать. А вас молю именем дружбы, именем Бога истребить в себе всякое неудовольствие, какое только у вас осталось к кому бы то ни было по поводу этого дела. Мне вы должны простить также все, чем оскорбил.

Вы обо мне не заботьтесь. В течение почти двух лет я не буду иметь никакой надобности в деньгах. Во-первых, мы устроились кое-как с Жуковским, а во-вторых, мне теперь гораздо нужно меньше, чем когда-либо прежде. Посему, если ты не посылал ещё мне тех денег, о которых извещал в письме, то и не посылай, а отложи их к деньгам на дело святое. Ни Аксакову, ни Языкову не плати. Они подождут: так нужно» [355].

Глава восемнадцатая. Кульминация

Пожив в Васильевке и понемногу начав привыкать к подзабытым обыкновениям своей малой родины, Гоголь, однако, не мог и не хотел засиживаться на месте. Нашего классика ожидало новое путешествие, ведь друзья из Москвы, Петербурга и Киева наперебой звали в гости.

Итак, сначала был Киев, куда Гоголь отправился в первую очередь, поскольку в этом городе находились те, кто по-особенному был дорог гоголевскому сердцу. Жил тут теперь и Саша Данилевский, настойчиво звавший в гости. «Здесь у тебя много друзей! После стольких бесчисленных и бесконечных вояжей, что стоит тебе перешагнуть в Киев?» – писал он [356]. Гоголь «перешагнул» – и прямо в тесную казённую квартирку Данилевского, где тот обитал вместе с женой Ульяной Григорьевной, урожденной Похвисневой (они поженились во второй половине 1844 г.) и дочерью Ольгой [357].

Вы обратили внимание на имя супруги Данилевского? Да-да, Уленька! Причём усилия гоголеведов до сих пор не дали однозначного и окончательного ответа на вопрос, что произошло раньше – знакомство гоголевского друга с Ульяной Григорьевной (узнав о которой Гоголь даровал своей героине её нежное имя) или же случилось мистическое совпадение и Гоголь сначала создал образ своей героини, подобрав для неё это имя, а потом его друг повстречал девушку, которая носила его?

Может быть, если б какой-нибудь человек по фамилии Ульянов занялся бы гоголевелением и всерьёз принялся за прояснение этого вопроса, то ему раскрылась бы эта загадка (хотя бы из уважения к его фамилии), но Ульянов занимался созданием коммунистической доктрины, а нам, простым смертным, загадка происхождения имени гоголевской героини так и не подалась. И сей вопрос продолжает быть открытым, хотя он и важен в самом-то деле.

Впрочем, оставим шуточки, сейчас не до них. А фамилия главного революционера России пришла мне на ум потому, что в тот момент, когда Гоголь после долгой отлучки вновь попал на Родину, здесь уже начинали зарождаться идеи грядущих революций, в воздухе витало много такого, что готовилось к пробуждению.

В Киеве наш герой встретился с Чижовым. И встреча эта является для нас любопытным пунктом биографии двух этих исторических личностей, ведь теперь они могли бы являться едва ли не врагами!

Наверняка помните, что они приятельствовали в Риме. Однако потом их пути разошлись, причём в первую очередь идеологические, ведь Чижов параллельно с Гоголем ещё какое-то время проживал в Европе, бывал и в Париже, и именно в то самое время, когда там начал заявлять о себе Бакунин. Познакомившись с ним и попав под влияние его идей, Чижов закономерным образом ещё более отдалился от идей и от взглядов, в которых угораздило увязнуть Гоголю.

Новая идейность Чижова, однако, была совершенно особенной, самобытной, ведь Фёдор Васильевич, хотя и являлся сторонником славянской федерации, во многом другом был не согласен с Бакуниным. Так вот хотя Чижов и являлся убеждённым противником монархической формы правления в России, ратуя за устранение сословных перегородок и препятствий для создания нового общества, но, с другой стороны, был гораздо более умерен (чем революционеры-бакунинцы, которых становилось теперь всё больше и в России) во всём, что касалось экономической и политической повестки преобразований. Чижов был сторонником промышленной революции, вернее, не революции даже, а плавных нововведений, и фактически не отрицал роли нарождающегося класса капиталистов, настаивая, однако, на том, чтобы это были именно русские предприниматели, поскольку действия иностранных дельцов лишь выжимали из России соки, расхищали её богатства, а людей использовали как скот. Чижову казалось, что национально ориентированные капиталисты станут относиться к делу, а главное – к народу, к работникам своим, с большей ответственностью и большей человечностью.

Поколесив по Европе, и, в частности, по просторам обширной в те времена Австрийской империи, Чижов вынужден был наблюдать примеры презрения западноевропейских народов к славянам и то высокомерие, которое заставляло славян искать помощи у России. Однако политика самой России, проводившаяся в данный период имперскими властями, не предполагала помощи славянам в борьбе с «просвещёнными народами». С Турцией – да, помогали бороться, сбрасывать многовековое иго, а вот с Австрией и прочими странами Европы – ни-ни! Петербург не хотел замечать ничего дурного в поведении просвещённых европейских господ, а хотел дружить, находиться в сердечном согласии, являться партнёром и всё прочее, как обычно. Для нас, русских, это непреходящая мечта – иметь хорошие отношения со странами Европы, дождавшись уважения от них и равноправия. Жаль, что эта мечта несбыточна и до сих пор.

Но Чижов, начав в середине 1840-х гг. путешествовать по адриатическому побережью и влюбившись в культуру балканских славян, своими глазами видел примеры «уважения» австрийцев к славянам, и, наглядевшись на всё это, просто не смог остаться равнодушным. И вот, несмотря на всю свою университетскую интеллигентность, Фёдор Васильевич всё же начал принимать участие в том, что так осуждал Николай Васильевич, то есть поднимать восстание против власти. Немецкие позиции в Европе в ту пору были довольно сильны, и, в частности, позиции австрияков, и вскоре Вена сумеет задавить практически все очаги славянского сопротивления, ну а российский государь Николай I австриякам в этом деле ещё и поможет, рассчитывая на их благодарность в будущем.

Однако в 1847 г. революционная волна в Австрийской империи лишь набирала обороты, накатывая с разных сторон, а Чижов был замешан в делах, шедших с южной, с балканской стороны, но в 1847 г., направившись на родину, он был арестован на границе, причём российскими властями. Фёдора Васильевича заподозрилие в связях с так называемым Кирилло-Мефодьевским обществом, которое являлось тогда запрещённой организацией в Российской империи. Хотя настоящей причиной ареста (о ней пишет Иван Аксаков) являлось участие Чижова в доставке оружия в Далмацию, для помощи балканским славянам и последовавшее затем донесение австрийского правительства русскому. Чижова допросили в III отделении, вскоре освободили, но по личному распоряжению императора запретили жить в обеих столицах. В 1848 г. он поселился в Триполье Киевской губернии, занявшись шелководством. Иван Аксаков вспоминал: «Это было тяжелое для него время: он остался без средств, а надобно было жить и не зависеть» [358].

В это тяжёлое время и произошла встреча с Гоголем, о чём Чижов сообщил из Киева Александру Иванову: «…Четвёртого дня приехал сюда Гоголь, возвращаясь из Иерусалима, он, кажется, очень и очень успел над собою, и внутренние успехи выражаются в его внешнем спокойствии… Мы сошлись хорошо…» [359].

И всё же есть немало удивительного в том, как спокойно и умиротворённо произошла эта встреча, ведь прежде Гоголь и руки бы не подал человеку, который стал на путь революционного бунта, а с другой стороны, и Чижов, испытавший, как и все прочие, отвращение к «выбранному» ретроградству Гоголя, мог отнестись к автору барственных строк с новым неприятием, но дружба возобновилась, к удивлению и к счастью.