Максим Акимов – Женщины Гоголя и его искушения (страница 68)
Гоголь смотрел на таких, как Апраксин, умея разглядеть над ними светлый ореол древнерусского князя, этакого натурального, истинного властителя, бесконечно благородного и заведомо, то есть по праву рождения, выделенного судьбой из числа прочих. А в данном-то конкретном случае перед глазами-то был ещё и мягкосердечный юноша, не испорченный жизненной маетой и суетой. Ну как такому человеку не доверить управление восьмьюстами душами крестьян, а уж тем более не отдать за него благородную девушку?
Хотя отыскать достоинства у такого человека, как Виктор Апраксин, могли бы многие (особенно будучи родителями дочерей на выданье). Это был принц на белом коне, причём без кавычек, ведь и кровь голубая, и владения обширные. О таком женихе для любимой дочери можно только мечтать. Короче говоря, случись подходящая оказия, принцессе нашей, то есть Анне Михайловне, он бы весьма неплохо подошёл по статусу. И вполне возможно, что Гоголь, любя Виельгорскую, желал ей такого счастья.
Биографы, говорящие в пользу гоголевского намерения «устроить судьбу» графини Анны, обращают внимание на то, что Николай Васильевич в одном из писем спрашивает её:
Когда же Гоголь в последний свой приезд в Остенде (который и описывается тут, по нашей хронологии) встретился с Виельгорской, Виктор Апраксин был в Англии с дядей – графом Толстым. Гоголь пригласил Апраксина в Остенде, в Бельгию, и тот будто бы даже приехал.
Это всё, что есть в распоряжении биографов. Более подробных сведений не имеется. Встреча Виктора Владимировича с Анной Михайловной, по всей видимости, всё-таки состоялась, но никаких отношений не завязалось, и никакого продолжения не последовало. Принц и принцесса остались по отдельности, сами по себе, а Гоголь, как утверждает Шенрок, с тех пор начал лелеять «особую привязанность» к Анне Михайловне, которая потом сыграет свою удивительную роль.
Что ж, может быть, и так. Хотя, повторюсь, корни вышеназванной «особой привязанности», скорее всего, уходят глубже, достигая солнечной Ниццы.
Бельгийское побережье, на котором расположен меланхолически-милый курорт Остенде, полюбившийся Гоголю едва ли не так же сильно, как окрестности Рима, оказывало нашему герою добрую услугу, даря успокоение. Вот и на этот раз Гоголь хотел найти в Бельгии нечто подобное, тем более и Виельгорские были рядом, графиня Анна снова выходила на променад с Гоголем, даря скромные улыбки и болтая о забавных пустяках. Отношения с нею становились для писателя всё более значимыми и всё более доверительными. Однако прошло время, и бархатный сезон в Остенде завершился, Виельгорским пора было уезжать.
Европейская осень вступала в свои права, Гоголь снова захандрил, да и эхо минувшей катастрофы догоняло его. И хотя сам он постарался отойти от прежних эмоций, позабыть их горечь, насколько это было возможно, но другие люди, имевшие теперь серьёзные претензии к Гоголю, успокоиться пока не сумели, более того, их негодование достигло наивысшей точки.
У классика нашего никак не получалось справиться с последствиями «большого взрыва» – всполох тот был очень уж огромен, и взрывная волна его, странным образом циркулирующая теперь в умах читателей и бывших почитателей, настигала Гоголя несколько раз, будто огибая земной шар.
Дело в том, что в период пребывания Гоголя в Германии и Бельгии, во второй половине 1847 г., происходит его заочный спор с Белинским, обозначивший кульминацию в истории восприятия и оценки «Выбранных мест…» и вновь стоивший их автору огромных душевных сил и переживаний.
Гоголю опять надо выкарабкиваться из очередного кризиса. Каковы же могли быть средства для этого мероприятия? У него первым и главным лекарством было одно – путешествие. На сей раз это оно должно было явиться не просто туром по интересным местам, а священным паломничеством в Святую землю.
Настроение Гоголя обреталось на территории сумрачности. И вот приближается 1848 г., который и в европейской истории ознаменован важными событиями, а в гоголевской биографии обозначит совершенно удивительные вехи, в которые некоторые биографы даже и верить не спешат.
Глава семнадцатая. Путь на Родину
В конце 1840-х гг. Европа делается всё более чужой для Гоголя, или он становится чужим для той Европы, которая пробуждает свои затаённые стихии для начала революций. Заканчивалось, истекало последнее и самое длительное европейское странствие Гоголя, продлившееся шесть лет.
На улочках европейских городов, побродить по которым прежде так любил Гоголь, теперь классику нашему становилось неуютно. На европейских курортах теперь было скучно и одиноко, ведь прежний круг общения развеялся, часть знакомых и друзей вернулась в Россию, другая часть отошла от него по «выбранным» причинам. Гоголю нужно было возвращаться домой. Но где же теперь был родной дом для него?
В течение довольно долгого времени родным домом для нашего поэта был Рим, с его Счастливой дорогой, куда наш классик возвращался с теплотой и любовью, находя кружок художнической братии, будто братьев родных. Рим для Гоголя становился чем-то похожим на милый провинциальный город далёкого детства, из которого суждено было отбыть для покорения надменной столицы, но всякий раз можно было вернуться, будто заново обретая родной кров, который не может предать тебя, даже если всё и вся предало тебя и обмануло.
Но вдруг оказалось, что это была лишь иллюзия, что Рим – никакая не провинция, где остановилось время и всякий раз можно найти что-то прежнее и знакомое, что Рим – не то милое местечко, куда можно сбежать навсегда, уклонившись от лихого потока времени. И хотя Рим дремал прежде, но вот он будто начал пробуждаться. Гоголь вынужден был по-новому взглянуть на Рим, и Рим будто бы по-другому взглянул на Гоголя, и они оказались чужими. Но перед этим и Бельгия стала чужой для Гоголя, и Франция, и, уж конечно, Германия. Европейская реальность пошла в каком-то таком направлении, с которым Гоголю было категорически не по пути. И если раньше Гоголь ещё мог не замечать этого движения, во всяком случае старался не приметить, то теперь-то уж этого никак нельзя было существовать по-прежнему, ведь люди, окружавшие его, становились иными всё более и более.
Помните, на гоголевском пути встречался пару раз Михаил Бакунин, о котором мы уже говорили, отмечая тот факт, что он был истинным антиподом Гоголя, даже в большей степени, чем Белинский. Теперь Михаил Александрович стал видным деятелем европейского революционного движения, сведя знакомство с Марксом и сделавшись соратником Прудона. Когда Бакунин поселился в Париже и об этом стало известно правительству России, то по требованию русского посла он был выслан из Франции. Михаил Александрович провёл несколько месяцев в Бельгии, но, как только вспыхнула Февральская революция во Франции, тотчас же вернулся в Париж и здесь с энергией и страстностью принялся за организацию парижских рабочих. Его энергия показалась чрезмерной даже членам временного правительства, и они поспешили удалить его из Парижа, дав ему поручение в Германии и славянских землях [344].
В Праге Бакунин написал статью «Основы новой славянской политики», напечатанную в газете «Dziennik Domowy» по-польски и в «Slavische Jahrbücher» по-немецки. В этой статье отстаивалась идея всеславянской федерации и высказывалась мысль о праве каждого её гражданина на участок земли [345]. Сей текст имел немалый резонанс.
Написанием статей Бакунин, однако, не ограничился, став одним из активных участников организации Пражского восстания (против владычества Австрийской империи). После того как чешское сопротивление было всё же подавлено, Бакунин бежал в Германию, где, не угомонившись ни капли, продолжал поддерживать славянские связи и издал своё знаменитое «Воззвание». Однако теперь он делает упор уже не на панславизм, а ставит целью европейского революционного движения «учреждение всеобщей федерации европейских республик» [346].
Проходит совсем немного времени, и Бакунин делается вдохновителем восстания в Дрездене, сумев стать убедительным и для немецких рабочих. Их выступления тоже были, однако, подавлены, а наш революционер бежал в Хемниц, где в конце концов был арестован. Далее следует ещё более захватывающая и, пожалуй, романная череда приключений Бакунина, ведь он не единожды вынужден был выслушать смертный приговор суда, но всякий раз судьба велела ему избежать смерти и продолжать свой путь. В 1851 г. Бакунин был выдан в Россию, осуждён, заточён, а затем сослан в Сибирь, но опять бежал в Европу, опять становился вдохновителем революций [347].
Трудно остаться равнодушным, читая историю его удивительных дней, но разговор о Бакунине, понятное дело, важен здесь не сам по себе, а в связи с описанием гоголевского пути. Так вот Бакунин в числе прочих европейских бунтарей являлся вдохновителем тех событий, от которых спешил теперь спастись Гоголь. Дело в том, что в 1848 г. революционные волнения докатились и до Италии, которая прежде была разделена на несколько государств и, как случается, являлась ареной нечистоплотных игр политиков, но мечтала о воссоединении и равноправии.