Максим Акимов – Женщины Гоголя и его искушения (страница 58)
Но всё же ему недоставало чего-то, не хватало какой-то струны, ведь несмотря на то, что Гоголю грезилось, будто отыскал он наконец новую опору для своих построений, классик наш чувствовал, как что-то неясное и горькое гложет его душу.
Когда зимние месяцы в дождливом Париже понемногу истекли, Гоголю всё труднее было сводить концы с концами, денег становилось «в обрез». Париж – место затратное, даже для такого аскета, как Гоголь, да и работалось ему в этот раз в Париже не так легко, как прежде.
1 марта Николай Гоголь выехал дилижансом во Франкфурт, чтобы опять поселиться в доме Жуковского (дабы экономить на жилье), и в тот же день Анна Виельгорская писала ему вдогонку: «Я всё о вас думаю и провожаю вас мысленно по вашей дороге, стараясь вообразить себе, какая у вас теперь физиономия, куда вы смотрите, что думаете…» [319].
До Франкфурта Гоголь добрался за четыре дня, снова обосновавшись в знакомом уже доме, где был желанным гостем.
Между тем финансовые проблемы Гоголя разрешились самым тривиальным образом. Жуковский похлопотал перед наследником престола (будущим государем Александром II), и Николаю Васильевичу были назначены деньги (четыре тысячи), которые фактически стали чем-то вроде пособия на следующие четыре года. Затем и сам государь Николай Павлович (по просьбе Александры Смирновой) рассмотрел вопрос финансовой помощи Гоголю и назначил из Петербурга теперь уже официальное пособие Гоголю на три года, в течение которых писателю должно быть выплачено три тысячи частями.
Получение денег, однако, не могло являться для Гоголя чем-то радостным или воодушевляющим, деньги он рассматривал лишь как досадную необходимость для выживания. А в данный момент, удалившись от парижских знакомых, Гоголь планирует засесть за свой «долгострой», за многажды измучивший его второй том поэмы, но процесс работы опять натыкается на препятствие. Дело в том, что на поэта нашего наваливается вдруг такая нестерпимая тоска, такая мука вдруг одолевает его, что не только работать над вторым томом, но и жить ему становится вдруг невмоготу. Он даже завещание подумывает составить, духовное завещание.
Начинается кризис, один из самых серьёзных или самый серьёзный, глубокий и значимый кризис в гоголевской биографии. К этому времени относится сожжение рукописи незаконченного второго тома, над которым так трудно работалось Гоголю (точная дата сожжения биографами не установлена, но скорее всего, начало 1835 г.).
Да, с Гоголем творилось неладное, он бросался в крайности. Но что это было? Внятного ответа нет. И сколь-нибудь убедительных и ответственных версий не существует. Просто была беда, тоска, горячка.
Однако по прошествии времени Гоголю делается лучше, но он решает оставить на время работу над невезучим вторым томом, не пытаясь пока восстанавливать его по памяти (что, обязательно предполагал сделать в дальнейшем), и принимается за работу над книгой, составленной в виде сборника «Выбранных мест из переписки с друзьями». Создаёт же Гоголь свой сборник беспрестанно, переезжая с место на место, то жалуясь на болезни, а порой страшась даже смерти (приближения которой, однако, у него никак не находили доктора), то вдруг оживая и принимаясь за работу.
Нынешняя хронология переездов Гоголя так разнообразна, так пестрит топонимами, что, приступая к её описанию, я даже немного опасаюсь наскучить вам перечислением этих мест (немалая часть которых уже встречались по ходу нашего хронологического исследования). С другой стороны, кто-то из вас пожелает, быть может, посещая Европу, проехаться по гоголевским местам, а значит, полезным окажется подробное перечисление маршрута странствий нашего великого путешественника. Хотя в Европе, куда ни сунься теперь, весьма вероятно попадёшь на один из гоголевских маршрутов, так много наш писатель колесил по европейским дорогам, мало-помалу пресыщаясь ими и мечтая теперь о дорогах Азии, то есть планируя вояж в Святую землю.
Но пока Европа, снова она – старушка Европа! По её дорогам колесит слегка потерянный и весьма страдающий Гоголь. Ненадолго задержавшись этой весной в доме Жуковского и всё более впадая в «душевный сумрак», он отправляется на Пасху в Висбаден вместе с Жуковским в гости к одному из многочисленных знакомых из числа русских аристократов, живших на европейских курортах. Затем Гоголь следует в знакомый уже Гастейн, где прежде подолгу жил Языков. На дорогах Германии он съезжается с давним знакомым – Александром Петровичем Толстым, собираясь ехать в Веймар, а затем в Берлин.
На берегах реки Шпрее, в немецких «Афинах», как нередко называли Берлин в ту пору, Николаю Васильевичу делается так тягостно и сумно, что он в очередной раз отыскивает православного священника (русских приходов было немало в Западной Европе в те времена) и причащается святых тайн. Затем вместе с графом Толстым опять отправляется искать спокойствия в Веймар, но, не прижившись там, переезжает в Дрезден, где находился какой-то знаменитый врач. Лекарь посоветовал писателю Карлсбад, и странник наш отправился в это превосходное местечко, прибыв туда уже в разгар лета, 20 июля. Ныне это Карловы Вары – жемчужина милой, романтической Чехии.
Из Карлсбада Гоголь направился в курортный город Греффенберг, но по дороге в очередной раз заехал в Прагу, где жил Вацлав Ганка (1791–1861), поэт и филолог, деятель чешского национального возрождения. Николай Васильевич был принят весьма радушно, услыхав немало лестных слов в свой адрес.
Колеся по гористым предместьям вышеупомянутых мест, Гоголь не прекращал интенсивной переписки с милыми его сердцу лицами, и прежде всего, разумеется, с графиней Анной Виельгорской. Николай Васильевич всё пытается выдумать для неё достойные занятия, с помощью которых она могла бы сделаться ближе к тому идеалу, что жил в голове у него, у Гоголя.
В гоголеведческом труде Юрия Манна находим такой эпизод: «Анну Виельгорскую, которой ещё годом раньше, во Франкфурте, он поручил страждущего «пациента» [321] – очевидно её зятя – В.А. Соллогуба. Теперь Гоголь буквально умоляет её удвоить свои усилия: «Не смущайтесь ни недоступностью его, ни сумрачностью вида, ни сухостью приёма и подходите к нему как нежнейшая сестра подходит к брату, снедаемая только одним желанием внести утешение в страждущую душу, о том одном только помышляющая, о том одном только молящая и просящая у Бога ежеминутно только того, чтобы внушил для этого средства, просветил и обучил её разум». А о собственном «нашем здоровье, нашей хандре» следует позабыть» [322].
Из Греффенберга великий путешественник снова наведывается в Берлин (для консультации с опытным светилом медицины) и, устав вконец от Германии, направляет свой путь на «родину души», в Италию, ведь подступает осень, хмурая немецкая осень.
В начале октября Гоголь уже в Вероне, откуда пишет своему другу, художнику Александру Иванову с просьбой подыскать для него квартирку или на старом месте, или на Грегориана, но чтобы были
Иванов, однако, был плохим администратором, Гоголь в этом деле являлся куда более успешным специалистом, потому по прибытии жилище искал сам, как и прежде.
Добравшись до Рима 24 октября, писатель остановился в гостинице Cesari, на Via di Pietri, 89, где, между прочим, не раз останавливался и Стендаль. Вскоре Гоголь нашёл себе новую квартиру, недалеко от квартиры прежней: он поселился на Via de la Croce, в доме № 81, на третьем этаже. Дом известен как палаццо Понятовского, потому что был построен для племянника польского короля князя Станислава Понятовского, но после переезда его во Флоренцию сдавался квартирантам [324].
В Риме Гоголь снова прижился по-хорошему, ведь здесь он всегда находил приют, хотя теперь был уже не так умиротворён, ведь во время вышеописанных переездов Николай Васильевич ухитряется делать сразу несколько дел: во-первых, болеть и тяжко страдать душою, во-вторых, безрезультатно лечиться, в-третьих, писать массу писем друзьям и Анне Михайловне, в-четвёртых, заниматься составлением «Выбранных мест…», ну а в краткие часы творческого подъёма заниматься восстановлением второго тома «Мёртвых душ», в очередной раз надеясь достигнуть того результата, который бы устроил гоголевское чувство прекрасного и чувство долга перед Родиной. Впрочем, частично отдать положенные долги, что накопились перед русскими читателями, истосковавшимися (в прямом смысле слова) по новым произведениям великого писателя, Гоголь рассчитывает с помощью полезности и духовности «Выбранных мест…», которые вот-вот должны выйти и подарить многим людям опору. Так думал Гоголь.
Наступает 1846 г., вот и мягкая римская зима понемногу истекает, вновь приходят жаркие деньки, и, спасаясь от зноя, наш герой опять собирается в традиционное для него летнее путешествие в Центральную Европу.
В мае Гоголь покидает Вечный город и начинает длительный вояж. Франция, Бельгия, Германия… В Италию он вернётся только в ноябре.