Максим Акимов – Женщины Гоголя и его искушения (страница 59)

Снова один за другим перед Гоголем следуют знакомые города. 10 мая Гоголь во Флоренции, спустя четыре дня – в Генуе. Кстати, находясь в этом прекрасном приморском городе, он написал графине Анне Михайловне то письмо, что стало впоследствии довольно знаменито среди литературоведов и было посвящено первым шагам Фёдора Михайловича Достоевского на писательском поприще.

Графиня Анна из Петербурга писала Гоголю: «А propos, Николай Васильевич, с первым фельдъегерем мы вам пошлём повесть Достоевского (молодого человека 22 лет) «Бедные люди», которая мне очень понравилась. Прочтите её, пожалуйста, и скажите мне ваше мнение» [325]. Отзыв Анны Михайловны предельно краткий, не содержит никаких подробностей или сопоставлений, но зато весьма определенный («очень понравилась»). Тут уместно напомнить, что Гоголь считался с её умом и вкусом, – замечает Юрий Манн, (из исследования которого я привожу здесь данную цитату). Далее Манн продолжает: «Вырванные из сборника страницы с произведением Достоевского Гоголь получил ещё в Риме, но ответил Виельгорской уже с дороги, из Генуи, 14 мая: «Бедные люди» я только начал, прочёл страницы три и заглянул в середину, чтобы видеть склад и замашку речи нового писателя… В авторе «Бедных людей» виден талант, выбор предметов говорит в пользу его качеств душевных, но видно также, что он ещё молод. Много ещё говорливости и мало сосредоточенности в себе: всё бы оказалось гораздо живей и сильней, если бы было более сжато. Впрочем, я это говорю еще не прочитавши, а только перелистнувши» [326]. Отзыв Гоголя, как говорят, положительный, но умеренный. Капитальных достоинств, нового слова в дебюте молодого писателя он не увидел. Или еще не успел увидеть… [327].

Ф.М. Достоевский

После Генуи Гоголь оказался в хорошо знакомой Ницце, затем планировал двинуть во Франкфурт – к Жуковскому, но, изменив вдруг направление, попадает в Париж, где желает повидаться с графом Толстым, здесь на пути его снова встречается Анненков, который всё ещё путешествует, всё ещё холост и судьбу свою пока не встретил.

Потом Гоголя всё же заносит во Франкфурт, пара недель и – Греффенберг, затем снова Карлсбад. Отсюда Гоголь направился в Швальбах, чтобы вновь встретиться с Жуковским, принимающим лечебные ванны, а заодно и самому попробовать это средство. По пути, оказавшись в городе Бамберге, он опять увиделся с Анненковым. Странствующий любитель искусства Павел Анненков заехал в Бамберг, чтобы осмотреть расположенный на горе знаменитый собор в романском стиле, и когда, уже полный впечатлений, он спускался с горы, то заметил вдали подымающегося человека, очень похожего на Гоголя. Невольно Анненков впал в тон гоголевского стиля мышления, то есть «с изумлением подумал об этой странной игре природы, которая из какого-нибудь почтенного бюргера города Бамберга делает совершенное подобие автора «Вечеров на хуторе». Однако это было не подобие, а сам оригинал: Гоголь ехал в дилижансе, очевидно, в Швальбах и воспользовался часовой остановкой для осмотра собора.

Пришлось Анненкову вновь подниматься в гору к собору, чтобы поделиться с Гоголем только что полученными впечатлениями и сведениями, но Николай Васильевич от такой помощи отказался: «Вы, может быть, ещё не знаете, что я сам знаток в архитектуре».

В Бамберге Анненков провел с Гоголем ещё меньше времени, чем в Париже, час или несколько больше, но этого было достаточно, чтобы заметить в писателе разительные изменения. «Это был совсем другой Гоголь, чем тот, которого я оставил недавно в Париже, и разнился он значительно с Гоголем римской эпохи». То есть «разнился» не только с Гоголем пятилетней давности, но и с тем, каким он был всего два месяца тому назад! «Все в нем, – продолжает мемуарист, – установилось, определилось и выработалось» [328].

Последнюю декаду июля Гоголь проводит в Швальбахе вместе с Жуковским. Отсюда же 30 июля по новому стилю высылает Плетнёву первую тетрадку с рукописью «Выбранных мест…» и настоятельно просит: «Все свои дела в сторону, и займись печатаньем этой книги… Она нужна, слишком нужна всем…» [329].

В начале августа Гоголь в Эмсе, откуда пишет письмо цензору А.В. Никитенко, начиная «удалённо» хлопотать о допуске новой книги к читателю.

Из Эмса Гоголь в первых числах августа едет в Остенде, где задерживается примерно на месяц, затем отправляется в Париж. Сделать это было не так трудно: из Остенде до Парижа лишь «день езды… по железной дороге» [330].

Из Парижа Гоголь опять вернулся в Остенде, здесь с ним в очередной раз увиделся граф Александр Толстой, а также братья Мухановы – представители ещё одного славного аристократического рода, с которым Гоголь стал дружен.

«Работаю от всех сил над перечисткой, переделкой и перепиской» [331], – сообщает он Плетнёву 25 августа. Одновременно высылается вторая тетрадка рукописи, а затем с двухнедельными интервалами – третья и четвёртая. В Остенде Гоголь, очевидно, пишет и предисловие к очередному изданию первого тома «Мёртвых душ», которое высылает Плетнёву уже 3 октября по новому стилю по прибытии во Франкфурт-на-Майне.

Он как будто оживает наконец, количество бесконечных переездов снова переходит в качество, и «лекарство» сие даёт нужный эффект. И хотя в дождливой Германии наступает неласковое межсезонье (напомню, хронология наша фиксирует нынче октябрь 1846 г.), но Гоголь деятелен, полон больших надежд на достижение нового витка своих писательских возможностей, да и к тому же, чего уж греха таить, ждёт новой волны читательского признания, народной любви, никак не ожидая неприятных сюрпризов.

Снова «гнездясь» в доме Жуковского, Гоголь пишет «Развязку «Ревизора», «Предуведомление» к задуманному новому изданию той же комедии, но больше всего занят завершением «Выбранных мест…».

Осень, однако, берёт своё, и птица Гоголь, перелётная птица, по обыкновению своей души, стремится на юг, вновь к морю, к тёплому Средиземному морю. Хмурый ноябрь – Гоголь в Страсбурге, ветреный ноябрь – в Ницце, всё более тёплый, солнечный ноябрь – в Генуе, ну а уж там – Флоренция и сам Рим, где и ноябрь совсем даже не ноябрь! Впрочем, на этот раз Рим будет не главным местом зимовки, нынче Гоголю охота пожить в Неаполе.

Да, он, конечно, одинок, как прежде, одинок и подвержен депрессиям, но трудно не позавидовать его чувству свободы, бесконечной, неограниченной ничем и никем, свободы делать то, что вздумается, и лететь туда, куда захочется, когда захочется, как захочется. Не нравятся новомодные поезда, поедет дилижансом, надоели попутчики, приютившиеся напротив – пересядет на пароход, заняв отдельную каюту, замучила качка – снова сядет в вагон и, браня его неудобства, продолжит свои странствия. Не каждая птица обладает такой возможностью и таким даром. Но Гоголь – птица особая.

Гоголь мысленно всё время возвращается к тексту «Выбранных мест…», внося в него поправки и уточнения. «Не сердись и не гневайся на меня… – пишет он Плетнёву 2 ноября из Ниццы. – Что же делать? Сам видишь, каким образом составлялась эта книга: среди лечений, среди разъездов, среди хлопот и дел…» [332].

Текст «Выбранных мест…» уже будто бы и готов, уже отправлен в Россию, уже отредактирован, но Гоголь всё пишет Плетнёву, требуя исправить то и то, изменить одни и другие нюансы, добавить чего-то или выбросить ко всем чертям.

Краткое пребывание Гоголя в Ницце прошло под знаком воспоминаний о событиях трёхлетней давности: дом возле Мраморного креста (Croix de Marbe), где жила Смирнова-Россет; дом Мазари, где квартировали Соллогубы; и, конечно, Paradis, то есть дом госпожи Паради, где жили Виельгорские и куда переехал Гоголь [333].

Обо всем этом Гоголь напомнил в письме к Анне Виельгорской, находившейся теперь в России.

Для обращения к Анне Михайловне найден был и деловой повод – нашлось поприще и для неё в связи с задуманным благотворительным фондом, то есть в связи с раздачей денег нуждающимся. Гоголь, подготовивший сразу несколько изданий для реализации, но имевший в данный момент средства на жизнь (выделенные государем), лишних денег копить не собирался, планируя распределить средства от продажи книг среди тех людей, которые в самом деле остро нуждались в помощи.

Однако писатель хотел помочь именно российским беднякам потому, для осуществления задуманного наметил привлечь кого-то из московских или петербургских знакомых, которым можно было безоговорочно доверять. Выбор пал на графиню Анну. Но, обращаясь к ней с этим поручением, Гоголь хотел добиться сразу двух целей – помочь людям, а ещё продолжить «воспитание души» милой графинечки, продолжить создание совершенства в её лице.

В письме, адресованном Анне Михайловне, Гоголь настаивает: «…всё выслушайте внимательно и всё исполните усердно, что ни скажу, помолившись прежде покрепче Богу…». Он предлагает Виельгорской создать некую сеть, некое сообщество из числа знакомых, которые будут непосредственно доносить деньги до правильных адресатов, до тех, кому нужнее всего. «Старайтесь особенно склонить из женского пола таких, которых вы знаете как сострадательных, рассудительных и умных женщин» [334].

В тот же день, 2 ноября, Гоголь обращается с письмом к Щепкину и просит его связаться с Анной Виельгорской, причем не только по поводу раздачи денег: «Расскажите ей обо всем относительно постановки «Ревизора». И поясняет: «Она умна, многое поймет и на многое подвигнет других». И чуть позже, 5 января по новому стилю, из Неаполя, советуя Плетнёву познакомиться с Анной Михайловной: «У ней есть то, что я не знаю ни у одной из женщин: не ум, а разум, но её не скоро узнаешь; она вся внутри» [335].