Максим Акимов – Женщины Гоголя и его искушения (страница 55)
Гоголь, несмотря на приступы тоски и всяческой хворобы, которая всё больше и больше преследовала его, умел бывать лёгким, весёлым, способным составить приятное общество, особенно когда находится рядом с графиней Анной.
Ну, так вот, расставшись с Виельгорской в Брюсселе, Гоголь в очередной раз возжелал найти уголок для кропотливой работы над вторым томом поэмы и в очередной раз не сумел сосредоточиться в той степени, которая ему требовалась. В сентябре описываемого нами 1844 года Гоголь снова отправился во Франкфурт, где проживал Жуковский с семьёй. Николаю Васильевичу была выделена комната на втором этаже просторного, изящно обставленного дома.
В октябре Жуковский сообщал А.И. Тургеневу: «Наверху у меня гнездится Гоголь: он обрабатывает свои Мёртвые души» [310].
Однако поработать Гоголю выпало лишь несколько недель. Анна Михайловна приехала в Париж. Куда же отправился Гоголь?
У Шенрока находим следующее: «Между тем заграничным странствованиям Виельгорских приходил конец: Софья Михайловна горела нетерпением возвратиться к мужу в Петербург, а графиня-мать с Анной Михайловной должны были коротать ещё зиму в Париже и вести вполне оседлую жизнь. В это время Гоголь, поселившись с Жуковским и засев за «Мёртвые души», не поддавался сначала на заманчивые приглашения Виельгорских, но всё-таки не выдержал и в половине января явился в Париж» [311].
Гоголь снова оказался в Париже, перед ним раскрылся широкий горизонт заманчивых аттракционов этого легкомысленного города, однако на вопрос Н.М. Языкова о том, что поделывает Гоголь в Париже и что там лицезреет, писатель отвечал (в письме от 12 февраля) одно лишь:
Гоголь жил на Rue de la Paix в Hotel Westminster (гостиница эта существует и по сей день). Здесь же остановился и Толстой. Виельгорские же, Луиза Карловна и Анна Михайловна, проживали всего в нескольких шагах отсюда, на Вандомской площади. Очевидно, это и был один из маршрутов Гоголя [313].
Дамы из семейства Виельгорских отмечали, что Гоголь был очень мил, хотя Тургеневу, который находился (и скучал) в это время в Париже, так не показалось. Накануне возвращения Николая Высильевича во Франкфурт Тургенев пожаловался Жуковскому: «Гоголя я редко видал. Попеняй ему» [314]. Очевидно, неудовлетворенность Тургенева была вызвана не частотой встреч, а характером общения, пишет биограф Юрий Манн, Гоголь уклонялся от бесед, отмалчивался, избегал откровенности. Запись Тургенева, относящаяся к 30 января, когда его навестил Гоголь: «…О Бакунине молчит, о Толстом – молчит…» [315].
Здесь, ненадолго остановившись, нужно заметить, что от Гоголя, как от одного из нравственных авторитетов и лидеров интеллектуальной части русского общества (в данный момент «Выбранные места…» ещё не вышли в свет, авторитет Гоголя ещё очень высок), так вот от Николая Васильевича ждали оценок того явления, пробуждение которого олицетворял собой Бакунин. Гоголь же до поры молчал. До «выбранной» поры.
Молчание Гоголя по поводу животрепещущего вопроса актуальной политики, казалось странным для многих, в частности для Тургенева. Бакунин же обретал всё более шумную и скандальную известность в Европе.
Здесь, в нашей книге, необходимо проиллюстрировать биографию Гоголя бакунинскими событиями. Дело в том, что в контексте того разговора, который нам с нелёгким чувством ещё придётся вести в последних главах, иллюстрация эта понадобится, поскольку она поможет обозначить кое-что, дать необходимый оттенок.
Бакунин и сам по себе очень интересен, однако по понятным причинам в этой книге нет возможности подробно говорить о бакунинском феномене, но хоть несколько слов сказать надо, затронув, помимо бакунинской, и другую нелёгкую тему прошедшей истории, не прекратившую, однако ж, оказывать влияние на современность.
Так вот, Бакунин, в тот момент (середина 1840-х гг.) всё более и более приобретавший репутацию «мотора» бунтарских настроений, то есть идеолога той концепции освобождения, которая была несовместима с фактом существования европейских государств в их прежнем виде (и в том числе Российской империи), сначала обосновался в Германии, затем осел в Париже, участвуя в подготовке почвы для революции, что начнётся уже скоро. В адрес России он говорил нелестные вещи, к тому же сочувствовал подавленному Польскому восстанию, не скрывая этого.
Хотя справедливости ради нужно заметить, что немало представителей тогдашней русской интеллигенции, в том числе не являвшихся бунтарями, так или иначе находили в себе нотки сочувствия «угнетённой» Польше. Нынешние биографы даже у Гоголя откопали пускай и едва проскользнувшую, но тень сочувствия польским страдальцам. Хотя на самом деле у Николая Васильевича была симпатия не к Польше и её самостийным устремлениям, а к польским поэтам, с которыми наш классик познакомился и коротко сошёлся в Париже в 1836 г. Речь идёт прежде всего о Богдане Залесском и Адаме Мицкевиче – убеждённых сторонниках польской самостийности. Гоголь в какой-то момент проникся горячим патриотизмом Мицкевича. Впрочем, потом не мог не увидать и явную фальшь в тех польских стенаниях, что доносились из уст её шляхтичей. Гоголь слишком хорошо знал историю отношения поляков к населению завоёванных территорий.
Когда-то поляки претендовали на доминирование в Восточной Европе, на просторах «от моря до моря», но проиграли историческое соревнование за лидерство в славянском мире, когда Россия пришла в себя после Смутного времени. Ну а в период правления Екатерины II, когда Польша была окончательно выведена из игры (усилиями «дипломатии» немецких династий, правивших как в Австрии и Пруссии, так и в России в тот момент), поляки затаили обиду, причём в наибольшей степени отчего-то на Россию, на русских. И с тех пор они стремились мстить России при всяком удобном случае, причём не потому, что русские были в чём-то по-особенному виноваты, а просто потому, что любому чловеку и любой нации тяжело смириться с потерей статуса и утратой лидерства.
Однако, как все помнят, в 1807 г. польская государственность была восстановлена (хотя Польша являлась фактически протекторатом наполеоновской Франции). И во второй-то раз Польша досталась России после того, как Наполеон превратил поляков в ударную силу в войне 1812 г., причём поляки отличились рьяной жестокостью, доходящую до самых гадких степеней.
Но когда поляки, пришедшие к стенам Москвы вместе с Наполеоном, были побеждены и когда окончилась вся масштабная военная кампания, затронувшая немало стран Европы, состоялся Венский конгресс (1815 г.), по итогам которого было создано Царство Польское – новое государственное образование на территории Польши, вернее, её центральных и восточных воеводств (западные отошли к Пруссии, южные к Австрии).
Так вот в рамках Российской империи Царство Польское обладало широкой автономией, лишь формально входя в имперскую структуру. Польша получила конституцию, которая предусматривала работу парламента (сейма) и была признана на тот момент самой либеральной в Европе. Царство Польское имело собственное законодательство, административную и судебную систему, вооружённые силы и таможенную территорию. Русские не стремились «ломать через колено» ни польскую культуру, ни традиции, да что там – была сохранена даже национальная денежная единица, то есть польский злотый.
Российские власти, получив власть над Польшей, старались дать ей максимальные вольности, дабы не создавать повода для недовольства и сетований на притеснения. И лишь после того, как поляки опять подняли руку на русских, устроив восстание, автономия Польши начала урезаться российской властью. Когда же произошло следующее кровавое восстание, элементы польской автономии были урезаны ещё значительнее.
Однако та часть польского народа, которая жила под властью Пруссии, подвергалась притеснениям с самого начала, к тому же испытывала насильственную германизацию (запрет обучения на родном языке). Да и если сравнивать положение поляков, находившихся теперь под властью русских, и положение русских и белорусов, которые находились прежде под властью Польши, то сравнение это будет весьма нелестным для польского реноме. Много тяжких подробностей можно рассказать о временах владычества поляков над землями, лежащими к востоку от реки Буг.
Российские власти XIX в. тоже бывают обвинены некоторыми историками в жёсткости, ведь и в самом деле было подавлено несколько польских восстаний. Однако стоило полякам чуть утихомириться, имперская администрация раз за разом пыталась угодить полякам. Имперская Россия изо всех сил старалась развивать промышленный потенциал Польши, к тому же, выражаясь современным языком, российские власти вкладывали огромные деньги в создание польской инфраструктуры, в частности профинансировали из казны строительство железной дороги из Варшавы до Кракова, которую продлили потом до Вены (по ней успел прокатиться Гоголь), в то время как в самой России железнодорожная ветка была проложена лишь от Петербурга до Царского Села и ещё только готовилось строительство пути в Москву.