Максим Акимов – Женщины Гоголя и его искушения (страница 54)

И Гоголь собирается в путь по указанному направлению. Перед выездом Гоголь с радостью, какой-то, пожалуй, бурной радостью получает от Луизы Карловны весть о рождении её внука. Николай Васильевич в такт светлому настроению духа графини усматривает в свершившемся событии знак Божий. Гоголь не только спешит оказать участие графине, но торопится сообщить новость всем общим друзьям [304].

Ах, Гоголь снова в Бадене, опять в Бадене! Здесь он, однако, не находит желаемого, томится, ожидая Виельгорских, и, по мнению одних биографов, имеет краткую встречу с ними, по мнению других, уезжает, не дождавшись, захваченный эмоциями воспоминаний.

Владимир Шенрок замечает на этот счёт: «В Бадене Гоголю всё напоминало недавнюю жизнь вместе со Смирновой, и ему до такой степени недостает присутствия последней, что он почти тотчас оставляет этот город, как то же самое было уже и в предшествующем году, когда он жаловался Александре Осиповне в таких выражениях: «Каша без масла гораздо вкуснее, нежели Баден без вас. Кашу без масла всё-таки можно как-нибудь есть, хоть на голодные зубы; но Баден без вас просто не идёт в горло». Он же шлёт Жуковскому обещание заехать к нему по дороге в Остенеде, где намеревался дожидаться Виельгорских, чтобы пользоваться с ними морскими ваннами. Здесь наконец-то состоялось свидание с Виельгорскими» [305].

Любопытной деталью может прозвучать тот факт, что летом 1844 г. в Германии объявилась Маша Балабина, которая была теперь безумно влюблена, получив счастливую взаимность. Это случилось в России, в Петербурге, вернее, недалече от него, где Балабина повстречала молодого человека – Александра Вагнера. Чувства между ними вспыхнули почти мгновенно, но был один досадный пунктик – юноша являлся всего лишь полковым доктором, то есть от папеньки своей избранницы, от генерал-лейтенанта Балабина, далеко отстоял по положению в свете и статусу. К тому же Вагнер являлся ещё и протестантом по вероисповеданию. Да, возникло сразу несколько препятствий для брака, но Маша была настолько влюблена, что родители не решились препятствовать её выбору и, для того чтобы «поправить дела» с вопросом невысокого положения жениха, стали хлопотать для него о более престижном месте службы. Используя свои связи, они, конечно же, нашли таковое – в Департаменте железных дорог.

На новом месте службы Вагнеру предстояло войти в курс дел, набраться профессиональных знаний, для этого его направили на целый год в командировку в Европу. Но свадьбу решено было не откладывать, она должна была состояться в Германии, и, по удивительной иронии судьбы, в том самом месте, где находился в данный период Николай Васильевич Гоголь.

Тут есть один занятный момент. Дело в том, что Гоголь, написавший как-то раз очередное письмо своей бывшей ученице Машеньке, выпытывал у неё о сердечных делах, понимая, что молодая, чувствительная и чрезвычайно привлекательная барышня вряд ли долго засидится в невестах. В ответном письме Машенька, однако, отшучивалась, не говорила ничего конкретного. И лишь когда дело с будущей свадьбой уже было решённым, написала Гоголю об этом, не в силах уже скрывать своих чувств и признавшись, что испытывает невероятное счастье.

Трудно сказать, что происходило в душе Гоголя, была ли для него привязанность к Маше чем-то более значимым, чем любовь к ученице, оставалось ли в его сердце что-то серьёзное к Маше (во всяком случае, в данные времена), но, судя по их переписке и некоторым косвенным данным, Гоголь был рад устройству судьбы своей бывшей ученицы и даже помогал ей и её избраннику в улаживании проблемы с венчанием.

Для Вагнера, который принадлежал к одной из протестантских конфессий, необходимо было уладить вопрос женитьбы на православной прихожанке (это, в принципе, было допустимо, но требовало хлопот). И когда в конце июня 1844 г. состоялась встреча Гоголя с Балабиной в курортном местечке Шлангенбад (близ Висбадена), где остановились Балабины, Маша попросила Николая Васильевича помочь.

Гоголь, несмотря на все свои недостатки, был бесконечно благородным и добрым человеком, и вот он взялся отыскать во Франкфурте некоего «англицкого пастора» и просить о проведении необходимых формальностей и процедур.

Николай Васильевич решил оказать молодым и практическую помощь – подыскать подходящее место для жилья; с этой целью он и заехал в Мангейм, найдя его удобным во всех отношениях: «дома здесь устроены очень хорошо, с комфортами, с печами и в англицком вкусе»; и «дешевле жить»; и есть «пункт железных дорог, которыми он в связи с Гейдельбергом, Баденом, Карлсруэ и Страсбургом, что весьма важно для Вагнера, который именно и послан для наблюдения за железными дорогами» [306].

Дав напутствие молодой чете Вагнеров, Гоголь в конце июня (или в самом начале июля) всё-таки уезжает в Остенде, желая перемены мест и «всех обстоятельств», жалуется на тоску, которая навалилась вдруг, на обострение болезней, «такие несносные и такие тягостные припадки, каких я давно не испытывал» [307]. Здесь, в Бельгии, должны были объявиться и Виельгорские, с которыми очень хотелось увидеться нашему страннику. В.А. Жуковский, который, как всегда, продолжал поддерживать с ним контакт, написал А.И. Тургеневу из Франкфурта 25 (13) июля: «Гоголь был здесь и уехал в Остенду, – бедный часто страдает нервами, и страшно за него» [308].

По приезде Гоголь принимает морские ванны и с нетерпением ждёт своих друзей, страдая от одиночества, однако проходит три недели, а знакомцев всё нет, наконец Гоголь получает письмо, из которого узнаёт, что если Виельгорские и приедут, то пробудут в Остенде всего день или два, а потом отправятся в Англию, в Дувр. Жуковский советует Николаю Васильевичу поехать в Англию, Гоголь и сам желает этого, но финансовые трудности, навалившиеся на нашего путешественника, не первый год колесящего по Европе, и боязнь морской болезни всё же останавливают его от намерения посетить Туманный Альбион.

Однако встретиться с Виельгорскими он всё же не преминул, сорвавшись вдруг с места и двинув в Брюссель, где семейство задержалось на несколько дней по пути в Англию.

Биографы прежде не пытались провести параллель и не видели зависимости между событием, которому стал свидетелем (и оказал помощь) Гоголь, весной 1844 г. и его дальнейшим душевным состоянием, я же попытаюсь такую параллель всё-таки провести. Речь идёт, как вы наверняка догадались, о счастливом браке Маши Балабиной, испытавшей немыслимый подъём и восторг, о помощи Гоголя устройству её брака и о том, что испытал Гоголь, закончив хлопоты для Балабиной, подыскав ей жильё, оставив её переживать медовый месяц, радуясь за свою бывшую ученицу, но пребывая в одиночестве, бесприютном, тоскливом одиночестве.

Называя вещи своими именами, Гоголь испытывал тоску и опустошение, снова оставшись наедине со своим невесёлым жизненным багажом. И может ли являться совпадением тот факт, что он всё чаще отправляет теперь письма Анне Михайловне, в которых выделяет её из числа сестёр (и женщин вообще), может ли являться случайностью то обстоятельство, что Гоголь вдруг начал искать общества этой девицы?

Наиболее авторитетный биограф Гоголя Владимир Шенрок, рассуждая об отношениях Гоголя и Виельгорской, допускает возможность возникновения серьёзного отношения писателя к ней, однако уточняет зачем-то, что это была, пожалуй, не сама любовь, а нечто, что Гоголь принял за любовь. Однако недооценка гоголевского чувства – лишь субъективное мнение Шенрока, но для нас важнее другое – хронология отношений Гоголя с Виельгорской, здесь же Шенрок – хороший помощник, как, собственно, и целый ряд последующих биографов. Так вот Шенрок, говоря о «странном романе» Гоголя с Виельгорской, определяет время зарождения первых признаков этого «романа» примерно 1847 г., когда произошло одно (гипотетическое) событие, о котором у нас, конечно же, ещё пойдёт речь. Однако я всё-таки позволю себе несколько не согласиться с Владимиром Ивановичем и указать на целый ряд очевидных фактов гоголевской биографии, свидетельствующих о начале, быть может, и не осознанных ещё, неартикулированных как нечто определённое, но всё более близких отношений Гоголя и Виельгорской. Да-да, не только Гоголя, но и Нозиньки, которая вряд ли отдавала себе отчёт, всё же тянулась навстречу Гоголю, когда его вдруг потянуло к ней.

Существует письмо Анны Михайловны, которое она отправила Гоголю, 1846 г., когда покинула Европу и была в России. Так вот в письме есть строчки, полные романтизма. Графинечка пишет: «Мне показалось, что я с вами где-нибудь сижу, как случалось в Остенде или в Ницце и что вам говорю всё, что в голову приходит, и что вам рассказываю всякую всячину. Вы меня тогда слушали, тихонько улыбаясь и закручивая усы» [309].

И хотя графиня Анна нигде ни разу не писала, что безумно влюблена в Гоголя и плачет ночами от счастья, как Маша Балабина по своему жениху, но то, чего содержится в кратких строчках, процитированных здесь, слишком уж похоже на то, чего бывает в душе и на сердце у человека, рядом с которым витает влюблённость, такая лёгкая, не обязывающая ещё ни к чему, просто влюблённость молодой девушки в человека, идущего с ней по берегу моря, с затаённой улыбкой на лице.