Макс Зорин – Три удара в колокол (страница 2)
В «вороньем гнезде» Фредерик Флит и Реджинальд Ли дежурили вдвоём, сменяя друг друга каждые полчаса. Стоять на ветру дольше было пыткой. Флит, вернувшийся на пост к девяти, смотрел в темноту, его глаза слезились от ветра, и он постоянно моргал, боясь пропустить хоть малейшее изменение в узкой полосе чёрной воды впереди. Ранее он зашёл к старшему помощнику Уайлду, рискуя показаться навязчивым.
«Сэр, насчёт бинокля из «вороньего гнезда»…»
Уайлд, занятый какими-то бумагами, отмахнулся: «Бинокль в шкафу. Ключ ищут. Ваши глаза, Флит, должны быть лучше любой оптики. На то вы и впередсмотрящий».
Это «должны быть» повисло в воздухе холодным укором. Теперь Флит вглядывался в ночь до рези в глазах. Его мир сузился до маленькой корзины, раскачивающейся на мачте, до свиста ветра в ушах и до бесконечной чёрной пустоты впереди. Звуки корабля доносились приглушённо: далёкий гул, похожий на дыхание спящего дракона. И тишина. Та самая, звенящая, ненормальная тишина. Ни криков буревестников, ни плеска волн о борт – океан замер, превратился в маслянисто-гладкую плиту тёмного стекла.
«Как в гробу», – подумал Флит и тут же отогнал мысль, суеверно постучав костяшками пальцев по деревянному бортику.
Ли, отогревавшийся у маленькой печурки, заметил его жест. «Нервничаешь, Фред?»
«Холодно, – буркнул Флит. – И слишком тихо. Не люблю я это».
«Лёд рядом, – философски заметил Ли, растирая уши. – От льда всегда тихо. Он всё звуки в себя вбирает».
Лёд. Это слово, произнесённое вслух, повисло между ними. Все на мостике знали о предупреждениях. Их скопилось уже шесть или семь. Но корабль шёл, не сбавляя хода, и этот факт, весомый, как закон природы, успокаивал разум лучше любых слов. Если бы была опасность, капитан снизил бы скорость. Раз не снизил – значит, всё под контролем.
Контроль. Этого жаждала каждая клеточка Томаса Эндрюса. Конструктор «Титаника», стройный, энергичный ирландец, часами ходил по кораблю, делая заметки в своей синей записной книжке. «Ручки на ящиках комодов в каютах B-54, B-56 требуют более плотной фиксации», «Недостаточно вешалок для полотенец в турецких банях», «Стеклянный колпак на светильнике в читальном зале треснул от вибрации». Он фиксировал мельчайшие недоделки, стремясь к недостижимому совершенству. Его корабль. Его ребёнок.
Но сегодня вечером его беспокоили не мелочи. После ужина с капитаном Смитом и Брюсом Исмеем в ресторане «А ля карт» он поднялся на палубу. Воздух ударил его в лицо ледяным кулаком. Эндрюс, привыкший к запаху свежей краски и лака, вдохнул эту пронзительную стужу и почувствовал беспокойство. Он подошёл к лееру, положил ладонь на металл. Он был обжигающе холодным. Он знал, что значит такая температура воды и воздуха. Значит, лёд очень близко. Очень.
На обеде Исмей, управляющий директор «Уайт Стар Лайн», между блюдами из фазана небрежно обронил: «Капитан, публика будет в восторге, если мы придём в Нью-Йорк вечером во вторник, а не в среду утром. Побили бы рекорд «Олимпика»». Смит вежливо улыбнулся. Эндрюс промолчал. Его беспокоила не скорость сама по себе, а сочетание скорости с этими температурами. Маневренность судна массой в 66 тысяч тонн на полном ходу была иллюзией. Ему вспомнились расчёты, испытания моделей в бассейне. Поворотный круг. Им нужны были мили, чтобы уклониться. Мили, а не ярды.
Он посмотрел вперёд, туда, куда вслепую смотрел Флит. И увидел то же: непроглядную тьму. Но его инженерный ум преобразовал её в цифры, углы, векторы. Если там, впереди, ледяное поле, они войдут в него меньше чем через час. Он повернулся и шагом направился к мостику. Просто поинтересоваться, не приходили ли новые предупреждения. Просто убедиться.
В третьем классе тем временем кипела жизнь, шумная, плотная, не обращающая внимания на холод за бортом. В общем зале, где струился сизый табачный дым и пахло пивом и луком, кто-то играл на аккордеоне. Пара молодых ирландцев отплясывала джигу, вызывая одобрительные крики. Бертрам Дин сидел за длинным столом, наблюдая за игрой в кости. Он не играл – берег последние шиллинги. Но наблюдал азартно. Рядом, у стены, на стопке чемоданов, спала Эва, укачивая на руках Элизабет. Лицо её было бледным от усталости.
Один из игроков, коренастый валлиец по имени Рис, выиграл ставку. Монеты зазвенели по дереву. Он обернулся, поймав взгляд Берта. «Иди присоединяйся, приятель! Удача сегодня – дама щедрая!»
Берт покачал головой: «Детей кормить надо».
«Так на выигрыш и покормишь! – рассмеялся Рис. – Или думаешь, в Америке деньги с неба падать будут? Там, говорят, даже туалеты золотые!»
Все засмеялись. Берт улыбнулся, но внутри сжалось. Он подошёл к Эве. «Пойдём в каюту? Тебе отдохнуть надо».
Она открыла глаза. «Я в порядке. Здесь… веселее. И теплее». Она была права. Тело к телу, дыхание к дыханию – так они грелись. Здесь, внизу, холод был абстракцией. Вонь человеческих тел была надёжнее, чем стерильная стужа там, наверху.
Внезапно музыкант сменил мелодию на грустную, заунывную балладу. Шум немного стих. Кто-то начал подпевать тихим, хрипловатым голосом о далёкой зелёной долине, о доме, который не увидишь больше никогда. Берт увидел, как у Эвы наворачиваются слёзы.
«Всё хорошо, – шепнул он, касаясь её плеча. – Мы своё найдём. Свою долину».
Она кивнула, прижимая к щеке головку дочери. Элизабет посапывала, уткнувшись носиком в складки платка. Этот платок, старый, серый, стал для Берта самым важным предметом на корабле. В нём была вся хрупкость его новой жизни, все её надежды.
На мостике царила сосредоточенная тишина. Капитан Смит удалился в свою каюту около девяти, пожелав спокойной ночи. Вахту нёс первый офицер Уильям Мэрдок, человек серьёзный и компетентный. Рядом с ним, у штурвала, стоял рулевой Роберт Хитченс, его поза была идеально прямой. У радиорубки, пристроенной позади мостика, дежурили старший радист Джек Филлипс и его помощник Гарольд Брайд. В воздухе висел негромкий, монотонный треск искрового передатчика – Филлипс принимал и отправлял частные телеграммы пассажиров. Сообщения о льде тонули в этом потоке светской болтовни.
Томас Эндрюс застал Мэрдока изучающим карту.
«Добрый вечер, мистер Мэрдок. Нет ли новых донесений о льдах?»
Мэрдок указал на несколько отметок на карте. «От «Балтики», «Америкена», «Калифорниэна». Все в этом квадрате. Капитан в курсе».
«И скорость?» – мягко спросил Эндрюс.
Мэрдок встретил его взгляд. «Двадцать два с половиной узла, мистер Эндрюс. Приказы капитана».
В его тоне не было вызова, лишь констатация факта. Эндрюс кивнул. Он не имел власти отдавать приказы на мостике. Он был лишь создателем этого чуда. И сейчас, глядя на спокойное, уверенное лицо Мэрдока, он почувствовал, как его инженерская тревога отступает перед профессиональной уверенностью моряков. Они-то знают своё дело.
В этот момент из радиорубки вышел Гарольд Брайд, потягиваясь. «Чёртов бизнес, – проворчал он, обращаясь ни к кому конкретно. – Сообщения так и сыплются. Только что «Калифорниэн» пробивался – ближайший к нам, говорят, остановились на ночь из-за льда. Но Джек его оборвал. Говорит, у него на линии Нью-Йорк, некогда».
Эндрюс и Мэрдок переглянулись. «Калифорниэн»? Остановились?
«Где он?» – спросил Мэрдок.
Брайд пожал плечами. «Не знаю, сэр. Джек просто сказал ему «заткнись», по сути. Устал он, груз накопился».
Эндрюс хотел что-то сказать, но в этот момент снаружи, с палубы, донёсся громкий, раскатистый смех – компания из первого класса вышла подышать перед сном. Звон хрусталя, женский голос: «О, смотрите, звёзды! Такие яркие на этом чёрном-чёрном небе!»
Мир раскололся на два неузнающих друг друга полюса: один – где беспокоились о льдах и скорости, другой – где восхищались красотой ночи.
Эндрюс вздохнул. «Спокойной ночи, мистер Мэрдок».
«Спокойной ночи, мистер Эндрюс».
Фредерик Флит сменил Ли ровно в половине одиннадцатого. Ли, синий от холода, пробормотал: «Ничего. Только холод. И звёзды, будто гвоздики, вбитые в чёрное сукно».
Флит занял свой пост. Он вытер глаза, сделал несколько глубоких вдохов. Воздух резал лёгкие. Он начал свой ритуал: взгляд от носа корабля вправо на десять градусов, медленный перевод влево, до двадцати градусов, обратно. Пауза. Снова. Монотонность движения успокаивала. Но сегодня ритм сбивался. Его отвлекала мысль о бинокле. О том, что где-то там, в темноте, может быть не просто тёмный горизонт, а тёмная масса. Без бинокля разницу заметишь, только когда будет поздно.
Внезапно он почувствовал, вернее, не почувствовал. Ветер, который всё время дул им в лицо, стих. Совсем. Воздух замер. Это была не тишина, а отсутствие чего-либо. Далёкий гул машин теперь звучал оглушительно громко в этой вакуумной тишине. Флит почувствовал, как у него по спине пробежали мурашки. Не от холода. От страха. Это был знак. Старые моряки говорили: когда ветер стихает у кромки льда, это значит, ледяное поле перекрывает ему путь. Оно рядом.
Он наклонился вперёд, впиваясь глазами в темноту. Его сердце забилось чаще. Он видел только звёзды, отражённые в идеально гладкой, чёрной как чернила воде. И тогда он различил это. Прямо по курсу, на самой границе, где небо встречалось с водой, возникло едва заметное затемнение. Не форма, не очертания, а просто пятно, где звёзды кончились. Как будто кто-то вылил на небо тушь.