Макс Зорин – Три удара в колокол (страница 1)
Макс Зорин
Три удара в колокол
ГЛАВА ПЕРВАЯ: СТАЛЬ И МЕЧТЫ
14 апреля 1912 года. Северная Атлантика.
Холод здесь был иным. Не сырым, пронизывающим холодом Саутгемптона, а сухим, кристальным, почти звонким. Он сочился из самой черноты океана, раскинувшегося на мили во все стороны, и поднимался вверх, к небу, где уже проступали первые, не мерцающие, а холодно горящие звёзды. Фредерик Флит прижался спиной к деревянной стенке «вороньего гнезда», пытаясь задержать в груди скудное тепло табачного дыма. Его пальцы в тонких кожаных перчатках онемели. Взгляд, привыкший к полумраку вахты, беспокойно скользил по линии горизонта – там, где свинцовая вода встречалась с чуть более светлым свинцом неба.
«Непотопляемый», – усмехнулся он про себя, и пар от его дыхания тут же был сдут ветром.
Внизу, на семьдесят футов ниже его кожаных ботинок, простирался целый мир. Мир из тысяч тонн стали, резного дерева, позолоты и надежд. «Титаник» не плыл – он совершал торжественное шествие. Ровный, басовитый гул его машин, четырёх цилиндровых исполинов, был похож на биение гигантского металлического сердца. Этот звук пронизывал всё: от роскошных салонов с коврами в палец толщиной, где пахло полировкой и дорогими сигарами, до тесных трюмов третьего класса, где в воздухе висели запахи человеческих тел, варёной картошки и надежды.
Флит потрогал бинокль у себя на груди. Вернее, его кожаный футляр, пустой. Бинокль, полагавшийся вахтенным впередсмотрящим, куда-то запропастился после смены портов. Ключ от шкафчика потеряли. Мелочь, чёрт побери. Просто мелочь. Но сейчас, в этом нарастающем мраке, эта мелочь грызла его изнутри, как червь. Его глаза были остры, он знал это. Но глаза устают. А линзы – никогда. Тридцать секунд. Всего тридцать секунд раньше – и разница между неприятностью и катастрофой. Он стряхнул мысли. Суеверия. Корабль был шедевром. Под ним – шестнадцать водонепроницаемых отсеков. Он мог плыть с любыми двумя затопленными. С любыми.
Далеко внизу, за тремя палубами под ватерлинией, в каюте на десять коек, Бертрам Дин пытался укачать дочь. Двухмесячная Элизабет, завёрнутая в поношенный, но чистый шерстяной платок, хныкала, не открывая глаз. Качка её беспокоила.
«Тише, крошка, тише, – бормотал Берт, раскачиваясь на носках в такт далёким вибрациям машин. – Мы уже на полпути. Совсем скоро».
Каюта была тесной, набитой людьми и скарбом. В воздухе пахло мокрой шерстью, детской присыпкой и предвкушением – тем особым ожиданием, которое витает вокруг людей, сорвавшихся с места в погоне за новой жизнью. Его жена, Эва, сидела на соседней койке, прижимая к груди двухлетнего Бертрама-младшего, уже уснувшего. Её лицо в тусклом свете электрической лампочки было усталым, но спокойным.
«Она просто хочет, чтобы её покачали покрепче, – сказала Эва, не глядя на мужа. Её взгляд был устремлён в стену, но Берт знал, что она видит не блестящую белую эмаль, а бескрайние пшеничные поля Канзаса. Ту самую ферму, которую обещал её двоюродный брат. Дом. Свой угол».
«Я знаю, – отозвался Берт. – Просто… шумно тут для неё. Машины».
«Машины везут нас, Берти. Пусть шумят». В её голосе была та мягкая, несгибаемая уверенность, которая заставила его продать лавку столяра в Эдинстоне и купить эти три билета до Нового Света. Забастовка угольщиков, из-за которой их пересадили с «Океаника» на этот, новый, гигантский корабль, казалась ей добрым знаком. Судьбой.
Берт прижал к щеке тёплую макушку дочери. Его пальцы, грубые от работы с деревом, неловко гладили нежный ворс платка. Он думал не о ферме, а о том, сколько стоит чашка молока в Нью-Йорке. Хватит ли тех нескольких фунтов, что зашиты в подкладке его пиджака, чтобы продержаться, пока он найдёт работу? Он обещал Эве сад. Малину. Чтобы дети бегали босиком по траве, а не по брусчатке заднего двора паба.
Из коридора донёсся смех, чьи-то приглушённые шаги. Кто-то играл на губной гармошке. Жизнь, пульсирующая в стальных артериях корабля. Он был для них не «Титаником», гордыней Уайт Стар Лайн, а просто большим паромом. Очень большим. Слишком большим, чтобы о нём думать целиком.
На ходовом мостике, застеклённом и просторном, царила атмосфера деловой, почти салонной, непринуждённости. Капитан Эдвард Джон Смит, седовласый лев трансатлантических маршрутов, совершал свой предпоследний рейс перед почётной отставкой. Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел вперёд, на рассекаемую форштевнем гладь. Его корабль. Венец карьеры.
В дверь постучали. Вошёл шестой офицер, Джеймс Муди, молодой, с аккуратно подстриженными усами.
«Капитан, телеграмма с «Каронии». Ледовое предупреждение. Пакеты и крупные обломки льда в районе сорок второй параллели».
Смит кивнул, не отрывая взгляда от горизонта. «Благодарю, мистер Муди. Передайте в радиорубку, чтобы приняли к сведению».
Предупреждения приходили уже несколько дней. Море было спокойным, небо – ясным. Видимость отличная. Опыт подсказывал Смиту, что в таких условиях лёд виден за мили. А «Титаник» был снабжён новейшими средствами навигации. Он повернулся к вахтенному офицеру Уильяму Мэрдоку: «Поддерживаем скорость, мистер Мэрдок. Чем быстрее минуем ледовое поле, тем лучше».
Идея замедлить ход, испортить плавный, мощный бег его красавца-корабля, даже не возникла. Они шли со скоростью в двадцать два с половиной узла. Быстро. Очень быстро для этих вод в середине апреля. Но «Титаник» создавался для рекордов. И для ошеломляющего комфорта.
Комфорт. Этим словом можно было описать целые миры. Там, под хрустальным куполом, переливающимся светом сотен ламп, звучал струнный квартет. Белоснежные скатерти, серебро, фарфор с синей каймой. Дамы в платьях от Уорта перешептывались, с бокалами шампанского в руках.
На палубе прогуливалась пожилая леди в норковой пелерине. Она остановилась у леерного ограждения, где несколько минут назад стоял Берт Дин, пытавшийся разглядеть в сумерках хоть что-то, кроме воды. Леди вздрогнула от холода и потянула мех плотнее. Её спутник, мужчина в смокинге, сказал что-то о «бодрящей свежести Атлантики». Они не заметили ни молодого отца с младенцем, ни того, как резко падала ртуть в наружном термометре. Их мир был герметичен, как дорогой лакированный портсигар.
Фредерик Флит сменился с вахты. Спускаясь по узкой лесенке с мачты, он чувствовал, как тепло постепенно возвращается в его закоченевшие суставы. В кубрике пахло щами, табаком и потом. Кто-то играл в карты. Кто-то спал, уткнувшись лицом в подушку. Он сел на свою койку, достал потрёпанную записную книжку. «23:40. Смена. Всё спокойно. Холодно». Он хотел добавить: «Без бинокля». Но не стал. Не дело матроса жаловаться на бумаге. Он просто зажмурился, и перед глазами снова встала та чёрная, как смоль, полоса горизонта. И абсолютная тишина. Ни крика чаек, ни свиста ветра в снастях – на этом корабле даже ветер казался приручённым. Только ровное дыхание машин.
Он погасил свет над койкой и лёг, укрывшись одеялом. Но холод, пропитавший его до костей, не отступал. Он был внутри. Как предчувствие.
Элизабет наконец уснула. Берт осторожно уложил её в импровизированную колыбель из чемодана и одеял рядом с Эвой. Он вышел в коридор, чтобы выкурить самокрутку. Возле выхода на закрытую палубу третьего класса он столкнулся с группой ирландцев. Они что-то оживлённо обсуждали.
«Говорят, вон тот богач, Астор, взял на борт собственный автомобиль! – смеялся рыжий парень. – Поставил в трюме!»
«И нам, выходит, места хватило, – хмыкнул другой. – Чудо инженерии, не иначе».
Берт улыбнулся, прикуривая. Да, чудо. Огромное, непостижимое. Он вышел на палубу. Ветер тут был сильнее, он пронизывал тонкую куртку. Берт прислонился к тёплому кожуху вентиляционной шахты. Из трубы где-то высоко над ним с тихим шипением вырывался пар. Он поднял голову. Три огромные трубы «Титаника», оранжевые с чёрными ободками, чётко виднелись на фоне звёздного неба. Четвёртая, фальшивая, для симметрии, была чуть меньше. Пар, белый и плотный, вырывался из первых трёх и тут же разрывался на клочья, растворяясь в ночи. Иллюзия силы, уносимой ветром.
Он потянулся к карману, нащупал уголок фотографии. Вытащил. Это был потрёпанный снимок: он, Эва и малыш Бертрам у дверей их лавки. Снято за неделю до отъезда. Эва смотрела прямо в камеру, с той самой своей уверенной полуулыбкой. «Всё будет хорошо», – словно говорила она.
Берт спрятал фотографию, затянулся последний раз и бросил окурок за борт. Огонёк описал крошечную дугу и исчез во тьме, не долетев до воды. Он повернулся, чтобы идти внутрь, к теплу, к семье. На прощание глянул на океан. Он был пустым, чёрным и бесконечно равнодушным. Как взгляд спящего исполина.
А высоко в «вороньем гнезде», куда уже поднялась новая смена, молодой матрос Реджинальд Ли зябко ёжился, мечтая о кружке горячего какао. Бинокля у него тоже не было. Но он особо не переживал. Какая разница? В такую ночь айсберг увидишь и за версту.
Корабль, не сбавляя хода, нёсся вперёд, рассекая воду, холодную, как сталь. А температура за бортом продолжала падать.
ГЛАВА ВТОРАЯ: ХОЛОДНОЕ ДЫХАНИЕ
14 апреля 1912 года. Вечер.
Холод перестал быть просто ощущением; он стал физической реальностью, осязаемой и безжалостной. Он пробирался сквозь стальную обшивку, забирался в щели иллюминаторов, оседал инеем на медных поручнях и леерных тросах. Воздух потерял влажную солёность Атлантики и приобрёл сухую, колючую остроту, словно его выдули из ледяных пещер Гренландии. К семи вечера термометр на мостике показывал ноль градусов по Цельсию. К десяти — минус два.