Макс Зорин – Нотный стан тишины (страница 1)
Макс Зорин
Нотный стан тишины
Глава 1
Кирилл поднимался по лестнице, не считая ступеней. Он никогда их не считал — глухому безразлично эхо шагов, рождающее в парадных старых домов гулкую, многократно отражённую тишину. Лестница пахла сырой известкой, подгоревшим луком с первого этажа и ещё чем-то тленным — должно быть, мокрой фланелью или пылью, въевшейся в дубовые перила за сотню лет. Пахло той особенной, музейной бедностью, которая в 1995 году, когда всё кругом торговало турецким ширпотребом и водкой «Рояль», ещё сохранялась в нетронутых евроремонтом профессорских гнёздах.
Он поправил на плече ремень от тяжёлого кофра с инструментами. Кофр был старый, кирзовый, с латунными замками — ими Кирилл защёлкивал его с особой, почти ласкательной тщательностью, ощущая пальцами передачу щелчка через кожу. Звук был ему не нужен, нужен был тактильный отклик. Камертон, настроечный ключ, войлочные прокладки, резиновые глушилки для струн — всё это лежало внутри в строгом, как партитура, порядке. Он любил этот порядок больше, чем утро, больше, чем кофе. Порядок в кофре заменял ему музыку.
Квартира тридцать семь находилась на третьем этаже. Дверь — высокая, филёнчатая, крашенная ещё при царе коричневой краской, которая теперь шелушилась чешуйками, обнажая серо-зелёный грунт. Медная табличка потускнела: «О. Г. Левашов». Под ней была пришпилена канцелярской кнопкой бумажка, вырванная из нотной тетради, с надписью от руки: «Звонок не работает. Стучите громко».
Кирилл усмехнулся. Стучать громко — это для слышащих. Для него весь мир звучал одинаково беззвучно, если не прикасаться кожей к вибрирующей поверхности. Он сжал руку в кулак и трижды ударил костяшками в дверь, затем приложил ладонь к дереву — никакой дрожи, никто не шёл открывать.
Тогда он надавил плечом. Дверь, к его удивлению, подалась. Не заперто.
Внутри прихожая была погружена в тот особенный коричневый полумрак, какой бывает только в старых квартирах, окна которых выходят на север и заставлены книжными шкафами. Зеркало в массивной раме, отражающее лишь смутные очертания вешалок; подставка для зонтов с одиноким тростниковым экземпляром; запах — густой, сложный: камфора, старая бумага, воск для паркета и что-то пряное, ускользающее, женское. Позднее он узнает этот запах. Духи «Mitsouko». Анна Павловна пользовалась ими даже в те дни, когда не ждала гостей. Даже когда была уже почти слепа и не могла видеть флакон с притёртой пробкой, её пальцы, помнившие хрустальную грань, сами находили нужное место за трюмо.
Кирилл вошёл бесшумно, как и всё, что он делал, — ни скрипа половиц, ни звяканья ключей. Глухие либо громыхают, не соразмеряя усилий, либо двигаются с пугающей плавностью, словно под водой. Он был из вторых.
Гостиная открылась ему сразу и целиком, стоило только миновать арку, занавешенную тяжелыми бордовыми портьерами. В гостиной стоял рояль.
Он занимал собой всё пространство, этот чёрный, как вороново крыло, «Беккер», тускло отсвечивающий лакированным боком. Он был открыт. Крышка поднята на высшей подставке, пюпитр пуст, хотя по углам лежали стопки пожелтевших нот. Рояль напоминал распахнувшего крылья альбатроса, замершего перед прыжком в шторм. Кирилл замер. Рояль был расстроен. Он знал это ещё до того, как притронуться к клавишам, — по одному виду струн, по едва заметному смещению вирбелей. Он подошёл и осторожно, как касаются лба больного ребёнка, коснулся ладонью чёрного лака. Нет, он ничего не услышал — он ощутил. Будто слабое, нездоровое дрожание, нервную рябь больного инструмента.
— Вы, должно быть, настройщик? — раздался за спиной голос.
Кирилл не обернулся. Не потому, что не услышал вопроса, — он его не услышал в принципе. Но он почувствовал: едва уловимое колебание воздуха, тень, упавшую на клавиатуру, и запах — ландыши, камфора, та самая горьковатая пряность. Он знал, что кто-то стоит сзади. Он медленно, с достоинством, повернулся.
В дверях гостиной стояла женщина. Вернее, то, что время и горе сделали с женщиной. Высокая, с безупречной, словно нарисованной углём осанкой, она держалась за дверной косяк так, как держатся за поручень на палубе тонущего парохода. Седина была уложена в низкий узел, открывая длинную, нежную, в мелких морщинках шею, перехваченную ниткой жемчуга — не ровного, искусственного, а неровного, живого, чуть розоватого. Она смотрела на Кирилла, но глаза её, тёмно-карие, почти чёрные, смотрели не в фокус. Они были подёрнуты белёсой плёнкой, словно кисея висела между ней и миром. Зрачки плавали, не фиксируясь на лице гостя.
Кирилл кашлянул — он знал, что этот гортанный звук слышен. Он кивнул и начал говорить. Его артикуляция была идеальна, может быть, даже слишком. Каждое слово он лепил губами и языком, как скульптор лепит из сырой глины, — ни одной лишней вибрации, ни одного смазанного окончания. Глухие часто говорят «глотательно», словно каша во рту. Он же научился произносить слова так, что они получались почти сухими, чуть надтреснутыми, но предельно чёткими.
— Кирилл, — сказал он. — Настройщик. Меня вызывали. Вы Анна Павловна?
Она не ответила сразу. Легкий румянец тронул её скулы, покрытые сеткой лопнувших сосудиков — совсем чуть-чуть, как будто под старый пергамент поднесли свечу.
— Простите, — произнесла она, и голос её был глуховат, низок, с той треснувшей бархатистостью, какая бывает у старых оперных записей на виниле. — Я не вижу, кто вы. Подойдите ближе. Дайте руку.
Это было не жеманство. Это была просьба слепнущего человека, привыкшего ориентироваться наощупь. Кирилл подошёл. Он протянул ей свою ладонь — открытую, сухую, с коротко стриженными ногтями и въевшейся в подушечки пальцев канифолью. Её пальцы легли сверху — невесомые, длинные, чуть узловатые в суставах, но ухоженные, холодные. Кончиками пальцев она пробежалась по его руке, задержалась на костяшках, ощупала шершавую кожу у запястья. Так слепые читают лица. Так она читала его молчание.
— У вас руки музыканта, — заметила она, убирая ладонь. — Но пахнет деревом и металлом. Вы не играете, вы чините. Это честнее.
Она повернулась и, слегка касаясь стены, двинулась в сторону окна, где в густом сентябрьском сумраке угадывались очертания вольтеровского кресла и чайного столика. Кирилл стоял, сжимая и разжимая кулак, к которому только что прикасались пальцы этой женщины. Он поймал себя на мысли, что не может отвести взгляда от её прямых плеч, от того, как падал свет на седые волосы — пепельные, с редкими прядями сохранившейся бронзы, словно осень забыла убрать несколько листьев.
Он не любил женщин. Не любил мужчин. Он вообще не был уверен, что способен на то чувство, какое описывают в книгах как «любовь». Было лишь любопытство энтомолога, препарирующего бабочку. Он смотрел на мир глазами механика, которому интересно, как устроен тот или иной часовой механизм. Но отчего-то сейчас в грудной клетке, там, где солнечное сплетение, возникло странное тепло — как будто внутри разлили горячий грог. Ему стало не по себе.
— Рояль расстроен, — сказал он громче, чем следовало. — Очень сильно. Квинты плывут. Последний раз настраивали, судя по состоянию вирбелей, года три назад. Может, больше.
— Муж играл на нём каждый день, — отозвалась Анна Павловна из своего кресла. Она уже сидела, сложив руки на коленях, и глядела в окно, за которым моросил дождь. — Потом перестал. И я перестала. Рояль молчит уже почти четыре года. С тех самых пор, как Олег Германович ушёл.
Она произнесла его имя без дрожи, но с той особенной, поставленной театральной паузой, какой выделяют в программках имена солистов.
Кирилл подошёл к роялю. Он знал, кто такой Олег Германович Левашов. Конечно, знал. Его имя было у всех на слуху в музыкальном мире ещё пятнадцать лет назад. Дирижёр, маэстро, властитель оркестровых ям. Красавец с руками-щупальцами. Человек, погубивший его, Кирилла, судьбу. Оглушивший его.
Кирилл открыл крышку рояля до конца и начал вынимать инструменты. Он знал, зачем он здесь. И это был отнюдь не расстроенный «Беккер».
Глава 2
Работа началась с молчания. Такого плотного, осязаемого, что его, казалось, можно было намазывать на хлеб вместо масла. Кирилл сидел на вращающемся винтовом табурете, подкручивал вирбели специальным ключом и вставлял между молоточками войлочные глушилки. В обычной практике настройщик постоянно извлекает звуки — кластеры, октавы, унисоны, слушая биения и подтягивая струны, пока диссонанс не рассыплется. Кирилл не слышал. Но у него был свой метод.
Он снял ботинки и остался в одних шерстяных носках. Паркет был холодный, наборный, с выпавшими клепками. Он встал, придвинул табурет максимально близко и, положив левую руку на деку рояля, правой нажал клавишу «до» первой октавы. Молоточек ударил по струне, и колебание передалось в дерево. Кирилл закрыл глаза. Он чувствовал вибрацию не пальцами — всем телом. Звук входил в него через грудную клетку, как входят в море по мелководью: сначала прохлада касается щиколоток, потом коленей, и наконец волна накрывает тебя целиком. Он различал малейшие диссонансы по биению, которое резонировало в костях. Чистый унисон отдавался спокойным, ровным гулом в ладонях; расстроенный — колючей, прерывистой дрожью.