Макс Скиттл – Детектив в белом халате. У каждой болезни есть причина, но не каждому под силу ее найти (страница 13)

Джеральд смотрит сначала на банку, потом на меня, потом снова на банку и, наконец, опять на меня, спрашивая, что же вышло из члена?

Это сгусток крови.

Порой я ненавижу себя за жалость к себе, когда думаю про усталость и отпуск.

Я знаю Джеральда какое-то время. Уже не раз урологи вводили ему в уретру камеру, чтобы выяснить причину макроскопической гематурии, заметной крови в моче. Ничего плохого у него не обнаружили. Я также знаю, что он принимает кроверазжижающие препараты от мерцательной аритмии, одной из разновидностей нарушения сердечного ритма. Эти препараты очень нужны ему, поскольку они предотвращают образование сгустков крови в сердечных камерах, которые могут покинуть сердце и закупорить сосуд в мозге или легких. По сути, они являются профилактикой инсульта, сердечного приступа и, эм, смерти.

Основываясь на стабильных результатах клинических наблюдений, я убеждаю его, что, хотя кровяные сгустки неприятны, ему не о чем беспокоиться (если, конечно, еще один сгусток не закупорит уретру, трубку, по которой моча выходит из мочевого пузыря; в таком случае он быстро поймет это и приедет в отделение неотложной помощи местной больницы).

Он вертит банку и выглядит глубоко погруженным в свои мысли. Затем он переспрашивает, действительно ли это просто старая свернувшаяся кровь. Я киваю, словно желая сказать: «Молодец, Джеральд! Ты сегодня очень внимателен».

«Я скормлю это собаке».

Шоу окончено, Джеральд. Окончено.

Когда он уходит, я с грустью думаю, что уже никогда не смогу смотреть на джем как раньше.

Среда, 15 августа

Какое счастье, что я сегодня хорошо спал, потому что администратор Джеймс объявил нам всем, что он уже вызвал полицию и запер двери. Я знал, что на сегодня запланирован урок по чрезвычайным ситуациям и в нашей клинике, как и во всех остальных лечебных учреждениях страны, они должны проводиться часто. К счастью, такие уроки обычно ведут скучную и негламурную жизнь в пыльных папках или на общественных компьютерах, и все понятия не имеют, как получить доступ к материалам по ним.

Замерев у стойки администратора со свежим вагинальным мазком в руке, я ощущаю, что все присутствующие в замешательстве. Джеймс выглядит гордым, даже зазнавшимся. На самом деле он просто глупый. Пока мы молча стоим, антенны присутствующих в зале ожидания выдвигаются при слове «полиция». Пациенты похожи на группу нездоровых сурикатов, жаждущих сплетен.

«В детской раздевалке находится бесхозная детская сумка».

Ох, Джеймс! Хотя он один из самых старых членов нашего коллектива, он еще не утратил страсть к работе. А еще он странно одержим политикой, и мне на почту постоянно приходят от него письма о новых и потрясающих политических изменениях (я уже давно пришел к выводу, что такого не бывает). Разумеется, последние изменения касаются терроризма: как действовать, если вы подозреваете реальную или потенциальную угрозу теракта. Джеймс думает, что в сумке бомба. Слава богу, он запер дверь детской раздевалки! Это сдержит взрывную волну. Я решаю, что больше не могу это выносить, возвращаюсь в свой кабинет и вызываю следующего пациента.

К окончанию консультации ничего так и не взорвалось. Полиция приехала и уехала. В сумке лежали обычные детские вещи. В конце дня я возвращаюсь домой, беспокоясь о том, что оставил ручку на радиаторе туалета для персонала.

Кто знает, что Джеймсу взбредет в голову?

Пятница, 17 августа

Очередь из голодных и социально неуклюжих терапевтов, желающих пообедать, движется невероятно медленно. Честно признаться, я не в восторге от конференций для терапевтов. Доказательством тому служит факт, что последний раз я посещал подобную конференцию 12 месяцев назад. Понимаете, времена, когда можно было зарегистрироваться утром, а к пяти часам уйти обедать в паб, давно прошли. Сегодня организаторы не выдадут сертификат о посещении, если в конце дня вы снова не поставите свою подпись. Сейчас время обеда, а я все еще здесь. Все утро я пытался усвоить последние рекомендации по лечению сердечной недостаточности, мигрени и диабета. И все для того, чтобы стать лучше как терапевт. Большая часть информации доступна в интернете, поэтому я приехал сюда только для того, чтобы отдохнуть от работы в клинике. Если учесть, что участие в конференции обошлось мне в £250 (24 000 руб.), еда могла бы быть и получше. Наконец добравшись до стойки, где раздают еду, я вижу анемичные фрикадельки и слипшиеся макароны.

«Приятно видеть, что мы практикуем то же, что проповедуем».

Женщина, накладывающая еду, не понимает мою шутку. Она просто спрашивает, хочу ли я брокколи, но я сомневаюсь. С одной стороны, это, похоже, единственный полезный продукт из доступных. С другой стороны, кто, блин, сочетает брокколи с фрикадельками и макаронами, но я соглашаюсь. Вооружившись единственным источником полезных веществ, я приступаю к поиску места. Столовая представляет собой минное поле. Я осматриваю всю эту саванну с терапевтами, заполненную людьми, большинство из которых даже не знают друг друга. В таких ситуациях важно не торопиться с принятием решения. Поскольку вилка уже вертикально держится в слипшихся макаронах, торопиться мне некуда. Кроме того, неправильный выбор места может испортить весь обеденный перерыв. Я замечаю, что область слева от меня, где в основном сидят одни одиночки, уже занята. У людей там есть общая поведенческая черта: они оставляют между собой и другим человеком как минимум один стул. Это экосистема чувствительных терапевтов, и, хотя я мог бы расположиться на стуле между ними, заполнив пространство между двумя людьми, это был бы как минимум спорный поступок с моей стороны.

Следующая экосистема, которую я замечаю, находится в центре столовой. Это группа пожилых терапевтов. Обычно это врачи-партнеры, о которых я уже говорил ранее. Они сидят бок о бок, уверенные, расслабленные и контролирующие ситуацию. Присоединиться к ним можно только в том случае, если ты один из них. В моем случае все не так, поэтому я продолжаю осматриваться. К большому сожалению, единственный оставшийся вариант — клуб знакомств справа от меня. Это экосистема терапевтов, которые хотят завести друзей, но не знают как. За их столом есть одно свободное место с краю. Я вздыхаю. Вилка, воткнутая в макароны, начинает опускаться, а до начала дневной секции по психическому здоровью остается всего 10 минут. Я подхожу к свободному месту, придав лицу выражение «нет-нет, со мной говорить не нужно», и сразу же перехожу ко второй части. Сев, я достаю телефон из кармана и незамедлительно утыкаюсь в него, желая дать другим понять, что этот парень закрыт для общения.

Но Тилли восприняла все иначе. Тилли чуть за 40, на ней пара походных ботинок и шуршащие утепленные штаны. Прекрасно! Тайная сверка с картами Google подтверждает, что до ближайших гор не менее 80 километров. Может, коллега хочет всегда быть готовой к походу? Когда она начинает разговор со мной, я складываюсь, словно карточный домик, и улыбаюсь. Мне нравится думать, что я умею грубо обращаться с людьми, однако в теории это гораздо проще, чем на практике. Тилли приехала из Лондона, и она рассказывает, как там живется терапевтам. К ее лицу прилипла еда, которая двигается, пока Тилли говорит. Я с трудом сдерживаю улыбку. Кажется, что этот кусок машет мне. Как сказать ей? В итоге я решаю ничего не делать в надежде, что кусочек все-таки отпадет и приземлится на ее походную одежду.

Я размазываю по тарелке макароны, превратившиеся в единую массу, и вежливо киваю в ответ на слова Тилли. Я периодически бросаю взгляд на трех терапевтов, сидящих напротив. Они явно подружились, но продолжают смотреть на свои ботинки во время разговора. Остается надеяться, что хотя бы пациентам они смотрят в глаза.

Хватит, злобный Макс!

Дин-дон! Этот спасительный звук означает начало дневной секции. Я в последний раз улыбаюсь Тилли и говорю, что мне было очень приятно с ней поболтать и что, возможно, найду ее во время следующего перерыва, чтобы подробнее расспросить о поездке на озеро (я, конечно, не стану этого делать). Похоже, ее обрадовала перспектива повторной встречи, из-за чего я начинаю себя ненавидеть. Еда отправляется в помойку. Заняв свое место в лекционной аудитории, так и не утолив голод, я вздыхаю громче и продолжительнее, чем ожидал. Что-то не так. Я чувствую себя странно. Я должен находиться среди своих единомышленников-терапевтов и переживать возбуждение, приятное волнение и страсть, однако эти эмоции почему-то мне чужды. Я тру глаза. Может, всеобщее недовольство Национальной системой здравоохранения, которое особенно остро ощущается на конференции для терапевтов, наконец добралось и до меня? Или, быть может, я просто устал. Как бы то ни было, я сильнее утопаю в своем кресле и стараюсь выкинуть все из головы.

Суббота, 18 августа (03:47)

Я лежу в постели рядом с Элис. Что ж, в действительности это не совсем так. На самом деле я хватаюсь руками за край своей половины кровати, потому что меня вытесняет Берлинская стена, построенная беременной Элис. Девять архитектурно разложенных подушек поддерживают огромный живот Элис, лежащей на боку. Я смотрю в темноту и закусываю нижнюю губу, словно обуреваемый страхом подросток, в котором бушуют гормоны. Почему теперь, когда я должен думать только о жителе живота и нашем общем будущем, я снова и снова анализирую свою реакцию на вчерашнюю конференцию? Впервые за все время я переживаю, что выбрал не ту профессию. Эти мысли не дают мне заснуть до утра.