Макс Скиттл – Детектив в белом халате. У каждой болезни есть причина, но не каждому под силу ее найти (страница 12)
Понедельник, 6 августа
Эта неделя не началась как по маслу. На самом деле в нашем самолете нет топлива, двигатель остановился из-за застрявшей в нем птицы, и кто-то покурил в туалете. Я вымученно улыбаюсь миссис Делавер, сидящей передо мной. Ее четырехмесячная дочь Энджел (ну конечно), которой уже прокололи уши (как без этого), использует ее как человеческий батут. Миссис Делавер угрожающе хмурится. Кроме того, у миссис Делавер есть 15-летняя дочь Эмбер, которая сидит в углу и таращится в телефон, не моргая.
Не видя ответной реакции с их стороны, я решаю прекратить улыбаться и как можно быстрее завершить консультацию. Удача на моей стороне. Оказывается, миссис Делавер пришла только для того, чтобы обновить рецепт на препарат «Орлистат», помогающий ей похудеть. Мы сидим молча и мучительно ждем, когда мой принтер «Хью» распечатает рецепт. Если бы только… Если бы только я не спросил миссис Делавер и Эмбер, чья это малышка, когда они вошли в кабинет.
Это была не лучшая приветственная фраза.
Вторник, 7 августа
Вы, должно быть, издеваетесь надо мной. Мистер Ричмонд растянулся на моем столе, часто дыша, как собака. Раскачиваясь на кресле, я наблюдаю за ним со смесью смущения и раздражения. Я начинаю с самого открытого вопроса, который только способен придумать: «С какой проблемой вы пришли?» Я чувствую, что на этот вопрос может последовать весьма объемный ответ. Мистер Ричмонд отрывает голову от стола и — сейчас будет моя любимая часть — с закрытыми глазами направляет на меня словесное цунами из никак не связанных между собой симптомов. Когда он начинает перечислять, я записываю его слова, но быстро останавливаюсь. Пока пальцы парят над клавиатурой, я смотрю на этого человека, являющего собой плавильный котел из всех существующих симптомов.
Если тело мистера Ричмонда не собирается самовозгореться и превратиться в эфир, то он несет полную чушь. Понимая, что это мой последний пациент на сегодня и что я должен сходить с Элис, которая сейчас на 36-й неделе, на предродовую консультацию, я решаю взять ситуацию под контроль. Надеваю ему манжету для измерения давления на левую руку и приказываю сесть прямо. Он быстро реагирует на садомазохистское проявление врачебного доминирования, и, прежде чем успевает дополнить список симптомов, в котором уже есть одышка, боль в обоих ушах, тошнота, гиперактивность мочевого пузыря, сыпь на левой ноге и сухость кожи губ (я серьезно), я измеряю его температуру, частоту сердечных сокращений, кислородную сатурацию и время наполнения капилляров.
Пока я заношу результаты осмотра (нормальные, разумеется) в его карту, мистер Ричмонд снова опускается до уровня стола. Его лицо теперь напоминает морду бульдога, прижатую к автомобильному стеклу. «На этот раз у тебя ничего не выйдет», — думаю я.
«Поднимитесь!»
Если вы найдете врача, который любит всех, знайте, что он лжет.
Я усаживаю его на смотровую кушетку и проверяю сердце, легкие, живот, уши и горло. Все в норме. Удивительно! Пресекаю попытку лечь на кушетку — я не собираюсь из-за него опаздывать на встречу с Элис. И прокручиваю в голове альтернативный сценарий: если бы он все же лег, мог бы я просто выключить свет и уйти? Вновь смотрю на мистера Ричмонда. Мое терпение похоже на тающую корочку льда на поверхности очень глубокого и опасного озера. Я продолжаю таращиться на него, позволяя потанцевать на этой корочке.
«Чего вы хотите?»
Интересно. Услышав вопрос, он выпрямляет спину. Он хочет сдать кровь на анализ. Я незамедлительно приступаю к действиям и начинаю заполнять направление на анализ крови. Одновременно я прошу его пояснить свое желание. Оказывается, он уверен, что с его кровью что-то не так. Странно, но ладно. Обычно пациентам кажется, что у них рак. Я прекращаю заполнять направление и начинаю поворачиваться к нему, чтобы объяснить, что наверняка все в порядке, однако на середине поворота останавливаюсь и снова сажусь лицом к компьютеру. Больше я не буду говорить.
Мне нравится подобная тактика. Пациенты, однако, ненавидят ее, потому что они начинают нервничать, сидя без дела. В кабинете. С незнакомцем. В тишине. После того как «Хью» (теперь я понимаю, что его очень нужно заменить) наконец выплевывает направление на анализ крови, которое из-за бледности чернил сложно расшифровать, я объясняю мистеру Ричмонду, что анализ даст нам ответы на все вопросы. Словно феникс, возродившийся из пепла, мистер Ричмонд поднимается со стула с новообретенной силой и пожимает мне руку. Он меня благодарит. Я говорю, что мне было очень приятно помочь, но это неправда. Некоторые терапевты, услышав об этом случае, скажут, что я зря дал ему направление на анализ крови. Они могут остаться при своем мнении, но я, однако, с ними не соглашусь. Понимаете, часто такие пациенты не унимаются, пока они не получат того, что нужно им для успокоения, даже если это какая-то ерунда. Если отказать им, они будут ходить от одного терапевта к другому и даже будут снова и снова приезжать в отделение неотложной помощи, растрачивая ценное время и ресурсы, пока кто-то наконец не спросит, что им на самом деле нужно. Я сразу прижигаю рану, поскольку в противном случае люди вроде мистера Ричмонда зальют кровью всю систему здравоохранения. Этого нельзя допустить, не так ли?
Четверг, 9 августа
Я тру глаза, но мозг отказывается пробуждаться, оцепенев от огромного объема работы. Сейчас 19:15, и это был длинный-предлинный день. Я продолжаю сортировать клинические письма, касающиеся пациентов моего коллеги, уехавшего в отпуск. Каникулы, посвященные йоге… Я вспоминаю, как в прошлом месяце у меня не получилось осознать пальцы на ногах, и вздрагиваю от мысли провести в таком духе неделю. Снова сосредоточившись на письме уролога о Джейми, одном из наших самых молодых пациентов, я осознанно делаю медленный глубокий вдох.
Мое терпение похоже на тающую корочку льда на поверхности очень глубокого озера.
Затем, затаив дыхание, просматриваю письмо, переваривая результаты обследования и диагноз: рак яичек. Я удрученно выдыхаю. Эти слова одновременно несправедливы и жестоки. Его направили на компьютерную томографию, чтобы проверить, не распространился ли рак на другие области тела, например лимфатические узлы в животе или легких. Джейми точно потребуется удаление пораженного яичка и последующая химиотерапия, необходимая для предотвращения рецидива. Ему всего 19 лет.
Откинувшись на спинку кресла, подшиваю письмо в медицинскую карту. Уже не в первый раз я ненавижу себя за жалость к самому себе. Это чувство наполняет меня, когда я думаю о времени, усталости и непередаваемом желании уехать в отпуск. Я откидываю голову на спинку. Знаю, сейчас иногда можно задержаться на работе по вечерам, но когда родится ребенок, я должен (и хочу) быть дома вовремя. Нам всем иногда нужна помощь. Все изменится.
В моем кабинете звонит телефон, и это не радует. Звонок из регистратуры. Игнорируя его, я снова смотрю в карту Джейми. У меня в животе все сжимается, и я мысленно даю Джейми подзатыльник. Более пяти месяцев назад он обращался к нашей медсестре Ирене и упомянул уплотнение в яичке. Ирена совершенно справедливо сказала ему срочно обратиться к терапевту и проконсультироваться с ним по поводу новообразования. Поскольку Джейми был слишком смущен, то прождал еще четыре с половиной месяца, прежде чем наконец обратиться к моей коллеге Джули. На консультации она записала четким шрифтом Times New Roman: «При осмотре обнаружено большое твердое пальпируемое новообразование на правом яичке». Хотя я никогда не встречал Джейми, я знаю его. Я не раз видел мужчин, которым стыдно вовремя достать яички, когда они чувствуют, что с ними не все в порядке. К счастью, ситуация постепенно меняется, и люди начинают более открыто говорить на такие темы. Я не особенно религиозен, но я молюсь, чтобы за это время рак не успел распространиться и по-настоящему подвести Джейми.
Я злюсь на него.
Потому что мне его жаль.
Мой мозг на минуту замедляется, а головная боль усиливается. Я выполняю последнее задание: оставляю сообщение постоянному терапевту Джейми с просьбой связаться с пациентом, как только он вернется из отпуска. Я даже не утруждаюсь тем, чтобы выключить компьютер. Я просто встаю, запираю кабинет и ухожу.
Суббота, 11 августа
Сегодня я собрал кроватку для ребенка. Подождите: моего ребенка. Просто невероятно.
Воскресенье, 12 августа
После завтрака в постели Элис говорит мне, что я прикрутил стенки кроватки вверх ногами. Однако она говорит это с нежностью, и я люблю ее за это.
Вторник, 14 августа
Обычно мне нравятся баночки из-под джема, потому что я люблю джем. Однако в банке, которую 71-летний Джеральд поставил передо мной, явно находится что-то другое. Как я обычно поступаю с новыми пациентами, которых теперь становится все больше: я не нарушаю тишину, ожидая, когда Джеральд объяснит мне, что передо мной вообще такое.
С сильнейшим шотландским акцентом он сообщает мне, что это вышло из его пениса.
Это что, фокус?
Этот комментарий чуть не слетает с моего языка, но я вовремя сдерживаюсь, откидываюсь на спинку кресла и улыбаюсь.
«Вы, вероятно, удивились?»
Мне нравится Джеральд, но он туповат и невозмутим. В ярких подробностях он рассказывает мне, как «журчал» (его слово, не мое) и вдруг увидел это в унитазе. Натянув перчатки, я поднимаю банку, чтобы изучить принесенный Джеральдом образец, который представляет собой нечто среднее между вкусными красными желейными змейками (я их фанат) и соусом из красной смородины для жаркого из ягненка.