Макс Серов – Берег двух Солнц. Остров не сдается (страница 5)

Она смотрела на море. Где-то в той стороне, далеко за горизонтом — Смирна. Рахель, которая чертит карты ночью при свече. Якоб, который каждое утро садится с кружкой и ждёт, пока все соберутся. Димитрис, у которого сейчас, наверное, пятьдесят восемь вопросов.

Отсюда до Смирны четыре дня хода при хорошем ветре. Это много. Это не так много.

Внизу, в Бургосе, зажигали огни — один за другим, окна становились жёлтыми, тёплыми. Снизу поднимался запах готовки. Где-то плакал ребёнок — недолго, успокоился. Жизнь квартала закрывалась на ночь.

Колокол ударил где-то в крепости — вечерня. Ответил другой, из греческой церкви в Бургосе. Два звука, две традиции, один вечер.

Она постояла ещё немного. Потом спустилась со стены и пошла домой.

Завтра — Иоанна. Послезавтра — проверить мальчика с кашлем. Через три дня — де Вилье изменит то, чем промывает инструменты.

Работа не ждёт.

* * *

ГЛАВА ВТОРАЯ

Непоколебимость — это не сила.

Это память о том, что уже устояли.

— Авторское

Восемь месяцев — это много

«Знать конец — не значит знать что делать до него»

Иоанна Пападаки жила в самом конце Бургоса — там, где квартал упирался в старую византийскую стену и переставал быть кварталом, превращаясь в несколько домов, которые стояли так, словно не решили, чем именно быть.

Дверь открылась сразу — как будто её ждали. Хотя, судя по виду Иоанны, она открывала дверь именно так всегда: с видом человека, который не удивляется посетителям, потому что посетители — это профессия.

Лет пятидесяти. Широкая в плечах, невысокая. Руки — Вера сразу посмотрела на руки — большие, сильные, с мозолями в правильных местах: подушечки пальцев, внешний край ладони. Руки, которые работают.

Иоанна посмотрела на неё. Потом на её мешок. Потом снова на неё.

— Ты та, которую прислал Якоб, — сказала она по-гречески. Это был не вопрос.

— Да.

— Якоб хороший человек. Это рекомендация. — Она открыла дверь шире. — Заходи.

Внутри пахло высушенными травами — несколькими сразу, в определённой пропорции, которую Вера не сразу разложила на составляющие. Тимьян точно. Ромашка. Что-то горькое, незнакомое.

Иоанна налила ей воды — не спрашивая, просто налила и поставила — и сама села напротив. Не начинала разговора. Ждала.

Она даёт мне говорить первой. Это не робость. Это метод: посмотреть, как человек начинает.

— Меня зовут Вера. Я лекарь. Приехала из Смирны — до этого с севера, но это уже давно и неважно. Я буду здесь до декабря. Мне нужно работать с людьми в Бургосе, и мне сказали, что без вас это трудно.

— Трудно — точнее, чем невозможно.

— Тогда с вами — легче.

Иоанна смотрела на неё ровно. Потом:

— Ты принимала роды?

— Теоретически знаю как.

— Это значит нет.

— Да, это значит нет.

— Хорошо, что признаёшь. — Иоанна взяла свою кружку. — Что ты умеешь?

Вера ответила честно — без украшений, как говорят на собеседовании в хорошем месте. Раны, заражения, вправить вывих, наложить шину при переломе, вскрыть нарыв, распознать несколько видов лихорадки, остановить кровотечение. Из более сложного — ампутацию, промывание при отравлении, помощь при осколочных ранениях.

Иоанна слушала без выражения. Когда Вера закончила, налила себе ещё воды.

— Ты военный лекарь.

— Была. Белградский поход.

— Это важно?

— Это значит, что я видела, чем заканчиваются осады. И что я умею работать под обстрелом.

Иоанна помолчала. Посмотрела в окно — маленькое, выходящее прямо на стену. Давно привыкшее к этому виду.

— Завтра утром приходи. Есть женщина на третьем месяце, у неё бывает тошнота, которую я не понимаю. Посмотришь?

— Приду.

— Хорошо. — Она встала — разговор окончен. — Якоб написал, что ты умеешь. Посмотрим завтра.

Это был не тёплый приём и не холодный. Это было профессиональное — ровно такое, которое она заслужила на данный момент. Вера поняла: Иоанна будет смотреть на результаты, а не на рекомендации. Это правильно.

На улице уже стемнело. Запах тимьяна всё ещё шёл откуда-то с холмов.

* * *

Той же ночью она написала список.

Не медицинский — стратегический. Первый за всё время на Родосе. Бумага, угольный карандаш, стол у окна. За окном апельсиновые деревья с одним уже спелым плодом — Шимон его не срывал по каким-то своим причинам.

Она писала по-русски — единственный язык, которого здесь никто не знал. Это была её личная шифровка.

Что я знаю о том, что будет.

Флот придёт в июне. Сулейман — в июле. Осада продлится до декабря. Капитуляция 20 декабря. Рыцари уйдут с честью.

Что я могу сделать с этим знанием. Конкретно. Без общих слов.

Она подумала. Долго, честно.

Первое: подготовить госпиталь. Запасы уксуса. Организовать работу так, чтобы держаться шесть месяцев без серьёзных ресурсов — потому что когда начнётся осада, ресурсы кончатся быстро. Иоанна уже знает всех в квартале. Это не меньше, чем любые запасы.

Второе: найти людей, которым лучше уйти до начала. Семьи с маленькими детьми. Тех, кто не выдержит шесть месяцев осады физически. Их надо убедить уходить — не потому что Родос падёт, а потому что так безопаснее для них конкретно. «Детям лучше не зимовать под обстрелом» — это правда. Просто не вся.

Третье: попробовать предупредить орден.

Она остановилась на третьем.

Как предупредить орден? Кому говорить? Не магистру — он меня не примет, я никто. Де Вилье — он уже слушает. Но предупредить — значит сказать «этим летом придёт Сулейман». А источник этого знания — что? Мне никто не поверит. Или поверят, но не так, как нужно. Могут принять за шпиона. За провокатора.

Она зачеркнула третий пункт. Потом подумала — и написала его снова, с поправкой: «попробовать через де Вилье — осторожно, не напрямую».

Список занял половину страницы. Двенадцать пунктов. Она перечитала. Убрала в мешок — под трактат.

Апельсин за окном висел неподвижно в темноте. Всё остальное тоже.

* * *

Женщину звали Элени. Двадцать шесть лет, третий месяц, третья беременность — две предыдущие закончились хорошо, дети живы.

Тошнота была нестандартной: не утренняя, а вечерняя, с привкусом металла, который появлялся после еды определённого типа — Элени не могла точно сказать какого, просто «что-то жирное». Вера осмотрела, потрогала живот — мягкий, правильный, безболезненный. Задала несколько вопросов.

Это не токсикоз в классическом смысле. Привкус металла, вечерний паттерн, связь с жирной едой. Скорее всего — обострение желчного пузыря, которое бывает у части беременных во втором триместре из-за давления матки. Это не опасно. Лечится диетой.