Макс Мах – Волк в овчарне (страница 58)

Понимание пришло много позже, когда ей снова стало пять лет. Вот тогда, в один из вечеров, прогуливаясь по дому на площади Гримо и вспоминая свое первое детство, она вдруг почувствовала знакомый ей тошнотворный «запах», и даже не сразу вспомнила, что это такое. Дознание, учиненное по ее просьбе Вальбургой, открыло им наконец ужасную судьбу Регулуса, - заодно еще раз вправив ей мозги, - и в руках у Беллы оказался другой артефакт основателей, медальон Салазара Слизерина, внутри которого скрывалась тьма, подобная той, которую Беллатрикс «учуяла» в Чаше Пенелопы Пуффендуй. Но на этот раз ее разум был уже на пути к исцелению, и она была способна мыслить здраво. То, что пряталось внутри артефакта являлось настоящей мерзостью, потому что это был крестраж. Об этих ужасных вещах Белла знала немного, но то, что она знала, пугало ее до чертиков и объясняло, между прочим, те кошмарные изменения, которые произошли с Темным лордом за годы их знакомства. Она еще помнила его харизматичным красавцем, в которого едва ли не с первого взгляда влюбилась пятнадцатилетняя ведьма. Глядя в прошлое с высоты своего истинного возраста, она видела сейчас, что уже тогда Повелитель был, что называется, не от мира сего. Излишне холоден, безэмоционален и, пожалуй, все-таки безумен. Доминантой его поведения были жажда власти, которую он и не думал скрывать, и страх смерти, который он тщательно прятал за видимым равнодушием и «безупречностью». Считалось, что это результат многолетней работы с ментальной магией и увлечения темными искусствами. Но сейчас Белла не сомневалась, что в первую голову это было следствием расщепления души. И, похоже, Лорд проделал это не раз и не два, и значит, в принципе, уже не являлся человеком. Это объясняло и некоторые странности в его поведении. Приступы ярости, нетерпимость и нетерпеливость и полное равнодушие к женщинам. Она в то время была хорошенькой пятнадцатилетней девушкой, готовой ради Повелителя буквально на все, но ему было без надобности ее тело. И это касалось не только ее, но и всех прочих женщин, попадавших в орбиту его властного Я.

«Значит, есть еще один крестраж, и он здесь!»

Белла осмотрелась. Вокруг ужас что творилось. Столпотворение вавилонское, никак не меньше, но ее вел «запах» кошмара, и Белла была уверена, что сможет найти эту проклятую вещь. Попросив Бойда, купить ей учебники, она ввинтилась в толпу и пошла по следу. Какого же было ее удивление, когда выяснилось, что эманация чернокнижной магии исходит не от одного предмета, а от двух. Один крестраж находился у Люциуса Малфоя, второй у Гарри Поттера.

«А Поттер-то здесь каким боком?!» - ужаснулась Белла, уже привыкшая считать Поттера кузеном, едва ли не братом.

«Что-то тут не так… Надо разобраться!»

Долго разбираться, однако, ей не пришлось. Ей все буквально выложили «на стол». Смотри, изучай, думай.

Первым «раскололся» Малфой, незаметно, как он считал, опустивший некий темномагический артефакт в корзину с покупками младшей Уизли. Эту тонкую черную тетрадь-дневник Белла забрала оттуда, проделав это куда виртуознее Люциуса, так что никто ничего, и в самом деле, не заметил. Однако, когда она взялась за Поттера, то ничего «такого» не почувствовала. То ли она ошиблась адресом, то ли он успел избавиться от находившейся у него проклятой вещи. В любом случае, здесь и сейчас делать с этим было нечего, поскольку Белла перестала чувствовать эманацию зла и найти ту вещь не представлялось теперь возможным.

«Жаль… Но три не две, а сколько их, интересно, всего?»

Наличие крестражей ставило перед Беллой серьезную этическую проблему. С одной стороны, она не стала бы возражать, если бы Темный Лорд вернулся и снова возглавил движение. Сама она участвовать в этом не собиралась, да и не позовут. Малолетка и метки на ней больше нет. Но другие, такие, как Малфой, наверняка впишутся, и ей хотелось верить, что наученный горьким опытом Повелитель не станет сеять смерть и разрушения. В конце концов, после всех перегибов Министерства и Дамблдора консервативная повестка может стать весьма популярной и востребованной. Но была у всего этого и другая сторона. Во-первых, имея столько крестражей, сколько, судя по всему, наделал Лорд, ничем хорошим его воскрешение не может стать по определению. И, во-вторых, существовала проблема Поттера, и ее каким-то образом придется решать. Если в первой жизни она бы его просто прибила, то в новой – трогать ребенка не стала бы ни сама, ни другим не позволила. А теперь, когда выяснилось, что он ей кровная родня, тем более…

«Придется порадеть родному человечку… - решила, обдумав ситуацию. - Бойда попрошу, Эрвин мне не откажет!»

***

Второй год обучения едва не начался с катастрофы. Поттер не смог пройти на перрон, с которого отправляется Хогвартс-экспресс. Какой-то мудак заблокировал проход на платформу 9¾, и рядом с Гарри, словно так и планировалось, тут же оказался Рон Уизли. Этот рыжий говнюк, якобы, тоже не смог пройти через барьер, хотя, возможно, так, на самом деле, и обстояли дела, и сразу же начал уговаривать Поттера угнать заколдованный «Фордик» своего отца и лететь на нем прямо в школу. Зачем это было нужно Уизли, остается только гадать, поскольку имелось, как минимум, три других возможности добраться до Хогвартса, не нарушая при этом Статута Секретности и не нарываясь на неприятности. Но, слава богу, плотное общение с Эрвином и Блэками привело к тому, что у Мальчика-Который-Выжил прорезалось чутье на подставу, и он начал проявлять умеренную осторожность, в особенности, когда это касалось Уизли. Поэтому, не поддавшись на провокацию, он отправился искать какого-нибудь взрослого волшебника и, разумеется, нашел, потому что кто же в такой день оставит вход на платформу 9¾ без присмотра? Дальше не интересно. Вызвали авроров, те, в свою очередь, высвистали невыразимцев, - дело-то не шуточное, - и эти компетентные господа занялись исследованием неизвестного феномена, а Поттера и Уизли переправили камином прямо Хогвартс в кабинет декана Макганагал. Так что никто не пострадал и не наделал глупостей, а ведь могли, а, возможно, и должны были, чтобы дать кое-кому еще один рычаг давления, но не срослось.

Вообще, следует признать, за прошедший год Поттер давольно сильно изменился. Появилась некая уверенность в себе и привычка сначала думать и только потом действовать. Эрвин сделал все, что мог, а Дафна и Белла добавили, хорошо поездив по мозгам гриффиндорца. Поэтому первое, что сделал Поттер, вернувшись на летние каникулы в дом своей тети, это побеседовал со старшими Дурслями. Дурсли удивились, - дядя от такой наглости чуть не впал в неистовство, - но продержались они ровно столько, сколько потребовалось, чтобы услышать из уст мальчика простой вопрос, не самоубийцы ли они?

Во-первых, объяснил им мальчик, продолжая над ним издеваться, они рискуют получить неконтролируемый выброс магии, который их, если и не убьет, то уж верно покалечит, чего Гарри делать решительно не желает, но тут уж хозяин-барин, если таково их желание, он возражать не станет. Но все это всего лишь «во-первых», а, во-вторых, у него нашлись довольно близкие родственники со стороны отца, - вдаваться в подробности Поттер предусмотрительно не стал, - и сейчас они ведут официальную тяжбу со службой опеки, чтобы забрать его к себе. Однако дело не только в том, что Гарри вскоре покинет «гостеприимный» дом Дурслей, а в том, что, узнав, как ему здесь живется, родственники захотели тут же навестить тетю и дядю, и, скорее всего, если бы это случилось, то встречи этой Дурсли не пережили бы, причем все, включая Дадли. На первый случай Гарри их упросил этого не делать, но ведь и его терпение небезгранично.

Удивительно, но даже такое тупое животное, как дядя Вернон, посыл принял и понял, оставив Поттера в покое. Так что, летом Эрвин спокойно забирал Гарри, как минимум, раз в неделю, - на прогулку, в театр, на скачки, - ну или его навещала одна из девочек с в сопровождении кого-нибудь из взрослых. Так прошли каникулы Поттера, наверное, первые в его жизни, когда он мог жить, а не выживать. Однако, слушания в Визенгамоте по поводу опеки, а вопрос этот каким-то совершенно неочевидным образом перекочевал из ведения Министерства в ведение Парламента, так пока и не состоялись. Их грамотно и не безрезультатно тормозили, а порой и торпедировали с помощью обычных бюрократических приемов. Впрочем, не все обстояло настолько безрадостно. Расследование дела Сириуса Блэка затормозить не удалось, - а ведь кое-кто явно старался предотвратить неизбежное, - и уже в конце июля стало известно, что никакого дела Сириуса Блэка, собственно, нет и не было. Следствие тогда не проводилось, судебных слушаний не состоялось. Все ограничилось какой-то несуразной бумагой, в которой буквально в трех предложениях был изложен состав приписываемого Блэку преступления и записан приговор – пожизненное заключение в Азкабане. Подписей было две. От «следствия» - начальник Аврората Аластор Грюм и от «прокуратуры» - директор ДМП Барти Крауч старший. Имелась, впрочем, и стыдная виза Визенгамота, собственноручно наложенная председателем Дамблдором. В общем, это был пиздец. Случившийся скандал скрыть не удалось. Следствие довольно быстро установило, что Сириус невиновен, и что его невиновность должны были обнаружить еще тогда, в 1981 году, и в середине августа отец Поттера был наконец освобожден. Впрочем, его физическое и психическое состояние было таковым, что Вальбурга тотчас отправила его на лечение в закрытую клинику в Швейцарии. Однако перед тем, как заслать его порталом в Берн, адвокат Блэков взял у Сириуса показания по поводу его предполагаемого отцовства. Тест по крови и эти его показания не оставили и тени сомнения в том, кто является биологическим отцом Гарри Поттера. Вот только Визенгамот все еще саботировал принятие решения об опеке, и у Эрвина возникло подозрение, быстро превратившееся в уверенность, что существует некий заговор в отношении Мальчика-Который-Выжил, и что центральной фигурой этого тайного плана является никто иной, как директор Дамблдор. А вот зачем Гарри понадобился Дамблдору, они узнали только во время рождественских каникул.