Макс Львов – Пророческий этюд (страница 4)
За спинами беглецов раздался резкий окрик и уже знакомый топот сапог. Узкий проулок тёмной кишкой вился между домами и выплюнул улепётывающую парочку на незнакомую Киру улицу.
– Ой!
Очередной поворот встретил босяка громким стуком, калейдоскопом ярких пятен и вот этим самым «Ой!». Спустя мгновение Птенец вновь осознал себя распластавшимся посреди улицы. И вдобавок к начинающей плескаться в его голове боли у него возникло жгучее чувство стыда.
– Старик будет недоволен! – пробормотал Кир себе под нос и потрогал на своём лбу стремительно растущую шишку.
Топота легавых пока не было слышно, и он позволил себе быстро оглядеться. Слева от него, уперевшись в колени руками, жадно глотал воздух тот самый тип с площади, из-за которого всё это и завертелось. Кир, бегло его осмотрев, недовольно цыкнул и сплюнул на мостовую. Птенец был не робкого десятка, иные и не выживают среди грязных улиц Сумира, но здраво оценивал свои силы. Шансов на победу в честной драке у него не было. Слишком уж крепким казался незнакомец. Мощные руки, крепкие плечи, раздувающаяся, как кузнечные меха, широкая грудь и укрытая густой каштановой шевелюрой голова, которая была посажена на толстую шею. Лица своего спутника Кир не видел, но предположил, что вряд ли этому здоровяку исполнилось больше шестнадцати весен. Иными словами, их с Киром можно было назвать сверстниками.
Взгляд Птенца переместился и задержался на щуплом смазливом пареньке с девичьими чертами лица, который был с ног до головы укутан в странное одеяние. Оно одновременно напоминало смесь столь любимых восточными купцами длинных халатов и белоснежных мантий виров. Эти одежды и их назначение почему-то казались Киру знакомыми, но мысль об этом постоянно ускользала из его разгорячённой погоней головы.
Вероятно, именно этот пацан и был причиной того странного возгласа «Ой!», который раздался, когда босяк налетел на него на всей скорости. Кир подобрал свой многострадальный трофей, прижал его покрепче и вновь посмотрел на сбитого им парня. Тот как раз успел за это время прийти в себя, и сейчас на Птенца смотрела пара огромных голубых глаз, окаймлённых пышными ресницами.
– Совсем страх потерял, сын шукши и свирта?! Не видишь, что тут ходят приличные люди?! Что ты зенки-то свои грязные таращишь, придурок?! Ты смолкой, что ль, обсадился уже с утра пораньше, помёт Ялиги?! Чтоб тебя Падший вертел на своём… – дальше последовал поток настолько непечатной брани, что опешил даже привыкший к языку городского дна Кир.
Рядом восхищённо крякнул здоровяк.
Голосок у парня оказался высоким, звонким и никак не вязался с той площадной руганью, которая лилась из его узкого рта.
– Поймаю, запорю до кровавых соплей! – раздалось из того переулка, откуда недавно вывалились беглецы.
Кир и здоровяк переглянулись и одновременно крикнули: «Бежим!»
И они побежали. Крепыш оказался чуть впереди, но жилистый Птенец отставал едва ли на шаг. Сбитый паренёк непонимающе посмотрел им вслед, потом перевёл взгляд на проулок, в котором уже показались раскрасневшиеся от погони и злые, как сами Пятеро, стражники, грязно ругнулся и припустил вслед за улепётывающей парочкой. Длинные полы его одежды ничуть не мешали ему быстро и легко перебирать ногами.
Добежав почти до конца улицы, они резко свернули на ещё одну улочку с домами поскромнее и вывалились в какой-то запущенный старый парк. Кир понятия не имел, в какой части города они оказались. Но совершенно точно он тут прежде не бывал. А если бы и бывал, то ни за что в жизни вновь через это место бы не побежал. Неухоженные тропинки давно заросли плющом, который так и норовил опутать уставшие ноги, а кожа на босых ступнях от прикосновений с его побегами тут же покрывалась красными, жгучими, как раскалённые угли, волдырями.
К счастью, парк не оказался бесконечным, и уже вскоре троица вывалилась из-под тени вековых деревьев на широкую дорогу, которая оканчивалась входом на…
– Кладбище? – устало выдавил из себя субтильный паренёк.
– Ага! З-за… – было видно, что здоровяк окончательно выбился из сил. Лицо его приобрело пунцовый оттенок, а грудь ходила ходуном. – М-мной!
И он тяжело побежал по направлению к погосту. Кир вздохнул, переглянулся со спутником в странной одежде и рысцой отправился по пыльной дороге. Ноги нещадно болели, но стоять на месте и проверять упорство отставших блюстителей порядка он совершенно точно не желал. Впрочем, ещё больше он не хотел проверять границы их человеколюбия, особенно после такой изнурительной погони.
Оставшись в одиночестве, подросток поднял свои голубые глазищи к небу, тяжело вздохнул, пробормотал что-то про тупоголовых придурков и потрусил вслед за новыми знакомыми.
Вообще Птенец любил кладбища и регулярно там бывал. На них было всегда тихо и спокойно. А дважды в году так и вовсе жители Сумира несли на погост сладости и выпечку, отдавая дань уважения почившим предкам, и тогда босяки наедались всяческих вкусностей от пуза. Но в этом месте он определённо точно был впервые.
С одной стороны, оно было таким же умиротворяющим, как и прочие некрополи, но с другой, оно было куда древнее, чем кладбища близ родных ему Чёрных вод. Эта седая древность ощущалась во всём: здесь были иные могилы; вычурные, мрачные и величественные склепы; множество поросших бурьяном троп, которые давно не чувствовали на себе поступь человека. Даже небо здесь было иным: каким-то более ярким, бескрайним и глубоким.
Или это всё ему казалось оттого, что в их изнурительном забеге наметилась передышка? Впрочем, Птенцу сейчас было не до столь глубоких мыслей. Он пытался отдышаться, разогнать рой разноцветных мух перед глазами и не пропустить из-за грохота мечущегося в груди сердца топота тяжёлых сапог.
Здоровяк тем временем вертелся возле странного склепа, который представлял собой пирамиду цвета безлунной звездной ночи. Во мраке древнего камня вспыхивали и тут же гасли мириады крохотных серебристых звездочек. Светлые разводы, столь сильно напоминавшие млечные пути, лениво ворочались, завораживая и притягивая к себе взгляд. Венчал этот древний склеп перевёрнутый знак Троих: вершина треугольника смотрела в небеса, тогда как во всём Ратосе было признано изображать священный символ остриём вниз.
– Холодный! – тихо произнёс любитель крепкого словца.
Кир не сразу понял, что он говорит о камне. Последовав его примеру, Птенец положил ладонь на гладкую поверхность и едва удержался от того, чтобы не отдёрнуть руку обратно. Тёмный камень оказался подобен льду.
– Готово!
Возле здоровяка что-то тихо щёлкнуло, и часть, казалось бы, монолитной стены беззвучно распахнулась внутрь склепа. Крепыш довольно улыбнулся, махнул рукой остальным и скрылся в тёмном зёве входа.
– Не-е-е! Я к мертвякам не полезу! – заартачился подросток. – Да и этих уже не видно. Кажется, они нас потеря… А-а-а!
Кир безо всякой жалости втолкнул его внутрь и шагнул следом. К его удивлению, внутри оказалось достаточно светло и просторно. И, вопреки ожиданиям, совсем не пахло мертвечиной.
– Живее! Проходи внутрь! А! Трое вас побери! Что же она такая тяжёлая-то?! – пропыхтел здоровяк, навалившись плечом на дверь.
Птенец не растерялся и принялся помогать своему спутнику. В конце концов, каменная глыба поддалась и с тихим щелчком вернулась на своё место, отсекая беглецов от внешнего мира.
– Кажется, спаслись! – устало констатировал крепыш и протянул руку босяку. – Том!
Птенец скептически посмотрел на широкую ладонь Тома, раздражённо дёрнул щекой, но всё же пожал её. Его раздирали двоякие чувства: с одной стороны, именно этот здоровяк помог им уйти от погони, но с другой – если бы не он, то босяк уже бы оказался в родных Чёрных камнях.
– Кир, – всё же ответил Птенец, – вот скажи мне, Том: какого Падшего ты не мог придержать свой язык за зубами?!
– Чего? Ты о чём?!
– Да зачем ты вообще полез куда тебе не следует?! Не мог мимо пройти?!
– Ты украл! Красть – плохо! – толстый палец больно ткнулся в грудь Птенца.
– А ты кто такой, чтоб судить о том, что плохо, а что хорошо?! А?! Легавый? Старшой? Или вообще посланник Светлоокого?! – взъярился Кир.
– Красть – плохо, – казалось, что невозмутимость Тома было не пробить и осадным тараном. – Так меня воспитал отец. А вот тебе, видимо, хороших манер в детстве не заложили.
– Не заложили? Ты вообще меня видишь, остолоп?! – Птенец указал рукой на свои босые ноги. – Так разуй свои буркалы и посмотри! Я босяк, Том! Я из самого дна! Судить о том, кем был мой папаша, не возьмётся ни одна гадалка этого сраного города! А моя маманя оставила меня грудного возле сточной канавы, потому как хозяин борделя, где она трудилась, на дух не переносил детского плача!
– А ну заткнулись! Оба! – неожиданно раздался звонкий голосок. – Иначе я за себя не ручаюсь! Сцепились, как две шукши во время весеннего гона!
Кир набрал было воздуха в грудь, чтобы высказать всё, что он думает о ряженых в балахоны сопляках, но в последний момент шумно выдохнул, махнул рукой и уселся прямо на пол, вытянув ноги перед собой. Последние нещадно гудели, отходя от марафонского забега.
Рядом с ним устало плюхнулся Том. Любитель крепкого словца побуравил спутников колючим взглядом, после чего самодовольно фыркнул и осмотрелся вокруг.