Макс Коллинз – Агата и тьма (страница 23)
6. Спокойное утро
Агата резко проснулась вскоре после семи. Как обычно, она спала, спрятав голову под подушкой.
Это стало ее привычкой в военное время – предосторожность на случай разлетающихся осколков стекла. К тому же подушка заглушала пронзительный вой предупреждавшей о налете сирены, который она игнорировала. С самого начала войны при налетах они с Максом оставались в спальне, где бы ни жили в тот момент, не желая благоразумно бежать в подвал.
Агата окончательно убедилась в бесполезности убежищ, когда разбомбили Шеффилд-террас: в тот уик-энд они с Максом уехали в Лондон. Бомба летела наискось, разрушив три дома, и что же взорвалось у них в доме? Подвал! Первый и второй этажи почти не получили повреждений (хотя ее обожаемый «Стейнвей» прежним уже не стал).
Даже до этого случая она отвергала все предложения спасаться в убежище. Агата Кристи Маллоуэн мало чего боялась, но перспектива быть погребенной заживо, оказавшись под завалами земли и обломков… В общем, она решила спать только в собственной постели, где бы та ни находилась.
И Макс принял ее решение, оставаясь рядом во время самых сильных бомбежек. Сейчас она настолько привыкла к налетам, что редко просыпалась из-за них – и проспала даже самые сильные в 1940 году. Когда сирена или разрыв бомбы все-таки будили ее, она просто поворачивалась, бормоча: «Господи, опять они тут!» – посреди и сильнее надвигая подушку на голову.
Этим утром ее снова разбудил кошмар: этот чертов сон со Стрелком. Ей приснилось, что они с Максом сидят за ланчем в каком-то большом загородном доме цветников. Поев, они стали гулять по саду, окруженные яркими красками и дивными ароматами, рядом на поводке шел Джеймс. Потом она повернулась к Максу – и он вдруг стал тем голубоглазым Стрелком; чтобы дальше не смотреть эту гадость, она приказала себе проснуться. Немедленно!
Рядом с кроватью (это тоже стало привычкой военного времени) стоял стул, на котором она держала самые дорогие вещи: шубу и резиновую грелку. Золото и серебро приходят и уходят: в военное время ценной стала резина.
Она твердо знала: меховое пальто и резиновая грелка помогут ей в любой экстренной ситуации.
За окном мир затянули серые тучи: небо было свинцовым, ее любимое вишневое дерево скелетом торчало на фоне неба, словно вскинув руки, сдаваясь в плен. Она собиралась спать дольше, но раз проснулась – значит, проснулась.
Настроение было довольно унылым, так что сразу не хотелось даже одеться, не говоря уж о том, чтобы отправиться завтракать. Даже самый тривиальный разговор с официанткой или кем-то из соседей по кварталу казались сейчас невыносимыми. Вечером ее ожидала смена в больнице, в аптеке, так что перед ней расстилался бесконечный день. Набросив чудесный нежно-голубой халат, подаренный Максом перед отъездом, она прошлепала вниз.
Она не стала принимать ванну: из-за нехватки воды пришлось ограничиваться двумя купаниями в неделю – но позволила себе обтереться, экономно используя мыло, поскольку норма выдачи составляла один кусок на человека в месяц (принимая ванну, она наливала лишь разрешенные пять дюймов горячей воды. Иначе было нельзя: даже король Георг VI требовал от своего камердинера отмерять при купании именно пять дюймов). Подкрашиваться она не стала, лишь бросив хмурый взгляд на старуху, смотревшую на нее из зеркала.
Приготовив яйцо и тосты и сварив кофе, она почти не прикоснулась к завтраку, а ушла в библиотеку. Сев там, она расплакалась. Слезы лились минут пять. Такое уже случалось, так что она держала в кармане халата носовой платок.
Толком она не знала причину своей подавленности (слово «депрессия» было бы слишком сильным). Тосковала по Максу она постоянно, но бывали дни, когда его отсутствие било по ней, словно удар. Его отсутствие причиняло боль, ее мучила мысль о том, что с ним что-то может случиться. Конечно, на своем посту он был в безопасности – насколько это вообще возможно для военного – но все равно это была война. Люди гибли.
Она и сама может умереть. В дом может попасть бомба, и подушка совершенно ее не спасет; тогда они с Максом никогда больше не увидят друг друга. Она еще немного поплакала.
Джеймс свернулся в клубочек у кресла, однако бросился наутек, как только она, утерев слезы, высморкалась, решительно встала и, подойдя к столу, села печатать: стук пишущей машинки неизменно пугал собаку, хотя во время последнего авианалета он даже не проснулся. И так же спокойно он спал во время грозы.
Она напечатала письмо Максу, не упомянув расследование с сэром Бернардом. Макс скорее всего одобрил бы ее усилия, будь он рядом: он всегда поддерживал. И как человек, чье призвание состояло в том, чтобы искать истину, он вряд ли разделил бы шовинистические взгляды Стивена Глэнвилла, возражавшего против участия женщины в этом опасном предприятии.
Однако ей не хотелось обременять Макса новостями относительно своего нового занятия, к тому же ей не хотелось рисковать тем, что он отреагирует… ну… как нормальный муж. Разделяющее их расстояние в эти и без того опасные времена могло заставить Макса скатиться до общепринятой «мужской мудрости» (если эти два слова вообще не взаимоисключающие).
Агата честно призналась мужу, что утром ей было грустно и она немного поплакала. Поблагодарив его за письма, она призналась, что нежные послания «после стольких лет нашего брака заставляют меня чувствовать, что моя жизнь не прошла неудачно – что я хотя бы была хорошей женой».
Она замерла, смутившись, но потом сказала себе: «Он твой муж. От него прятаться не надо».
И продолжила: «Как же я отличаюсь сейчас от той несчастной, одинокой женщины, с которой ты столько лет назад познакомился в Багдаде! Ты дал мне все, любимый».
Потом она поведала ему о пьесе: как идут репетиции и как ее пугает премьера, при том что есть нечто ужасно смелое в том, чтобы сыграть первый спектакль в истерзанном бомбами Лондоне. Ей представлялось, что это очень по-британски в лучшем смысле этого слова.
Закончив письмо (три машинописные страницы) и приготовив его к отправке, она пересела в мягкое кресло, прихватив с собой кипу бумаг.
Верстку романа «Труп в библиотеке» доставили вчера из издательства «Уильям Коллинз и сыновья». Оно вполне восстановилось после бомбежки в декабре 1940 года, хотя отвратительное состояние их документации внесло свой вклад в ее нынешние финансовые проблемы. Склад издательства на Патерностер-роуд тоже пострадал – и само издательское дело оставалось рискованным из-за того, что поставки бумаги сократились настолько, что составили очень малую часть довоенного объема.
Остальная часть утра ушла на корректуру текста нового романа с Джейн Марпл. Агата убедилась, что ей симпатична мисс Марпл и что она вполне довольна книгой (что случалось редко, поскольку она была суровым критиком собственных работ), и настроение у нее поднялось.
В какой-то момент она прервалась, отправившись на кухню за яблоком. Джемс пошел за ней, и она выдала ему половинку печенья (даже собакам были установлены нормы) – и тут вдруг поняла, почему ей было так грустно.
Дело было не в Максе – не только в нем…
То вчерашнее место преступления – она осматривала его бесстрастно, с клинической отстраненностью медицинской сестры, с очерствевшим взглядом военного корреспондента. Ее ни разу не затошнило, ей не стало неприятно. Это не было маской: это далось совершенно естественно.
Но теперь, когда она вернулась к себе, где писала свои смертельные пустячки, прячась от войны и отсутствия мужа, изуверское убийство той женщины нависло над ней тучей – громыхающей, темной, давящей, обещающей грозу.
На несколько мгновений она замерла в кресле, рядом с которым снова свернулся Джеймс (ведь пулеметные очереди пишущей машинки смолкли), с листами нового романа на коленях, размышляя, не следует ли ей устраниться от расследования. Она уже вовлекла в него друзей и коллег и, хотя, конечно же, сознавала, что обязана помогать полиции в ее работе, ей было неловко из-за причиненных им неудобств.
По иронии судьбы, общество актеров нравилось Агате именно потому, что их существование было оторвано от реального мира. В военное время она расслаблялась, оказавшись среди театральной публики, потому что для этих больших детей, чья профессия состояла в воплощении фантазий, мир театра и был реальным миром. Истерзанный Лондон, где шла война, был непонятным кошмаром, затянувшимся нескончаемым неудобством, мешающим им вести свою собственную по-настоящему важную жизнь.
Они говорили только о театре: о коллегах-актерах, режиссерах и продюсерах. Единственно важные события в мире были те, что происходили в мире театра. Единственное упоминание о войне было связано с «Ассоциацией зрелищных мероприятий».
Ее это неимоверно радовало.
И вот теперь она все испортила, введя в актерский мир убийство – реальное убийство.
Едва лишь эта мысль пришла ей в голову, как зазвонил телефон. По телу пробежала дрожь, не имевшая отношения к зимней погоде: если это сэр Бернард или инспектор, то, весьма возможно, убита еще одна женщина.