Макс Глэдстоун – Охотники за книгами Сезон 1 (страница 63)

— Серьезно, надо полагать.

— Да.

— Ожоги?

— Ожоги были, но они зажили.

— А как Ахсан?

— В порядке, — ответил он. — Ослеп на один глаз. Мы перенесли тебя в Центр, с тех пор с тобой работают ученые.

Чай отдавал дымом и временем.

— А свеча зачем? Вид у нее жутковатый.

— Свеча. — Он будто пробовал слово на вкус. — Свеча — часть задачи и ее решение.

— В смысле?

— Чэнь Цзюань, — произнес он, подавшись вперед. В отсвете солнца и свечи на его висках блеснула седина — еще вчера ее там не было. — Выслушай меня, пожалуйста.

— Нет. — При этом она не пошевелилась. Сидела так же неподвижно, как стояли военные.

— Судя по запискам Антопова, достичь бессмертия можно через крещение огнем. Ты вбежала в его круг. Глотнула воска. А потом прикоснулась к его пламени и завершила ритуал.

Она качнула головой. Хотела заговорить, но не могла подобрать слов.

— Как только ты задула свечу, воск перестал двигаться — потому что лишь пламя и держало его в расплавленном состоянии. Антопов рухнул, будто статуя. А ты осталась стоять.

— Надолго? — спросила она. Слова казались пустыми. Видимо, и были пустыми: он их будто и не услышал.

— Мы думали, дело в воске. Соскоблили его, но ты не очнулась. Твои раны зажили. Кожа осталась кожей — не как у него. Но ты не шевелилась. Ученые считают, что он привез из Монголии запас готового продукта, хотя и не идеального качества. Из него и сделал свечу. Пока она горела, он сохранял молодость. Если бы он довел ритуал до конца, расплавил девушек, может, воск со свечи перестал бы стекать или он сделал бы еще одну свечу. Мы этого не знаем. Но ты забрала у него пламя. Теперь эта свеча твоя. Когда мы ее зажигаем, ты начинаешь дышать. Просыпаешься. Восковые фигуры, понятное дело, тоже, но первопричина всего — ты.

Ее рука задрожала. Она поставила чашку, чтобы не уронить.

— Давно? — Он поник под ее взглядом.

Уцзин протянул ей газету. На первой полосе стояла дата: 1933 год.

— Пять лет.

Он кивнул.

— Вы меня не будили пять лет.

Она поднялась. Военные подались вперед. Она бросила на них свирепый взгляд, они замерли. По жилам у нее вместо крови струилось пламя, вторгалось в легкие вместо воздуха.

В глазах Уцзина появились слезы.

— Прости меня, — сказал он. — Я не хотел рисковать. Рисковать тобой. Каждая капля воска — это день, которого уже не вернешь.

— День, которого нам не вернуть.

— У тебя их меньше, чем почти у всех, — сказал он. — Все эти годы мы пытались тебя спасти. Но так и не выяснили как.

— Надо было спросить, что я думаю.

— Наверное. — Он забрал у нее газету, сложил. — Наверное, но я все не мог решиться.

1933 год.

— Что я пропустила?

— Многое. Японскую оккупацию. С ними явились их монстры. Бюро официальных тайн работало, не покладая рук. Я в последние месяцы почти не сплю.

— Я могу помочь, — вызвалась она. — Я же проснулась.

Он положил газету.

— Речь не об этом.

Не надо было ей слушать. Она не хотела этого слышать.

— Японцы грозят захватить Пекин. Дворцовый музей мы на всякий случай эвакуировали по железной дороге на юг. Это официальная легенда. На деле мы вывозим всю коллекцию Бюро. Следующие несколько лет мы будем полностью заняты войной — предотвращать вспышки и падение городов. Мне отдали приказ, — в этих словах ощущалась горечь, — прекратить все работы по исследованию и внедрению, которые напрямую не связаны с военными нуждами. Я хотел тебя разбудить, сказать тебе об этом. Возможно, нам теперь долго не доведется поговорить.

— Как долго? — Странно, что голос ее прозвучал так ровно. Пламя горящей свечи взметнулось выше. — Еще пять лет? Десять? Ты бросишь меня в этом паршивом ящике, а потом все мои знакомые состарятся и умрут — и все только ради того, чтобы дать мне шанс?

Он поморщился, но глаз не отвел. Она подумала, как бы сама поступила на его месте.

— Сколько бы это ни потребовало времени, — сказал он, — мы не отступимся.

Она бросилась бежать.

Четверо военных, стоявших между нею и дверью, оказались не готовы. Они, видимо, ждали, что она попытается удрать раньше, а потом успокоились, видя ее смятение. Когда она перескочила через стол и стукнула самого рослого по горлу, остальные — так ей казалось — двигались будто в замедленной съемке.

Она врезала второму по лицу, прежде чем он успел заслониться рукой. Никогда еще она не двигалась так стремительно, никогда не ощущала такой силы. Она ударила его ногой в колено. Сзади ее обхватили руки, начали сжиматься, но она вывернулась и заехала локтем между ног тому, кто пытался ее удержать.

Комната заполнилась нестерпимо ярким светом: пламя свечи выросло на полметра и пылало ослепительно — воск так и катился каплями. Медленно, точно планета, совершающая свой оборот, Уцзин поднял газету. Прыгнуть на него она не успела — он загасил свечу.

Теперь ей не хватало сил даже пошевелить руками. Не хватало ярости двинуть ногой. Она застыла, будто фигура на диораме. Мир постепенно начал выцветать — от краев к центру. Уцзин воздел руку. Военные подняли ее точно статую. Распрямили ее руки и ноги. Бержно положили на солому. У одного изо рта и из сломанного ею носа струилась кровь.

— Прости меня, — произнес Уцзин.

Она попыталась открыть глаза, но он закрыл их. Она услышала, как на ящик опустили крышку, как стукнул молоток, — и время превратилось в долгое ничто.

4

Рим. Теперь.

Римская ночь никогда не бывает тихой и совсем уж черной, но тени все же имеются. В 21:30 на входе в монастырь Святой Екатерины сменилась охрана. Заступившая на дежурство начала смену с обхода сада с фонариком, потом выпустила собак, забралась в сторожку и погрузилась в чтение женского романа, достаточно тонкого, чтобы в случае проверки спрятать его под газету.

Две немецкие овчарки бродили между виноградными лозами и розовыми кустами. Более крупная с достоинством пописала на лужайке.

Через ограду перелетела черная ракета, приземлилась со стуком и больше не шевелилась. Собака покрупнее подошла полюбопытствовать. Не важно, что там, но пахнет вкусно. Да и вообще вкусно — упруго, приятная текстура, с жирком. Подошла та, что поменьше. Первая псина заворчала — но не так злобно, как ей самой бы хотелось. Ей вообще не хотелось почти ничего, кроме как поспать.

Ее напарница успела дожевать бифштекс и только потом заметила, что коллега отдыхает. Думать она не привыкла, особенно если речь шла о бифштексе. Прикончив его, она в течение часа уж точно ни о чем больше не думала.

Пока собаки дремали, одетая в серое фигура в три приема вскарабкалась на ограду, спрыгнула, приземлилась, спружинив, на траву и рванула к задним дверям монастыря. Скорчилась за кустом, а когда через несколько минут распрямилась вновь, на ней были черная ряса и слегка помятый плат.

Сэл подумала: одно из преимуществ работы в Ватикане — то, с какой легкостью можно стибрить монашеское облачение. Нащупала отмычку в кармане, но потом решила сперва подергать дверь. Оказалось — не заперто.

Внутри монастырь ничем не отличался от любого другого здания: узкие коридоры, желтые стены, сводчатый потолок из кирпича. Сэл зашагала по коридору размеренным, но стремительным шагом — и вот оказалась у лестницы.

Ей никто не встретился ни на первом этаже, ни на втором. Может, у них тут комендантский час? Или ей сейчас положено где-то молиться? А камеры тут не стоят? Впрочем, в гостиной на третьем этаже обнаружились четыре престарелых монахини: они негромко переговаривались по-итальянски и потягивали вино. Поднимаясь, Сэл услышала смех одной из старушек.

На четвертом этаже тоже оказалось пусто, даже в коридоре лампы горели вполсилы. Сэл ступала неслышно, отсчитывая номера келий: 416, 417. За спиной у нее открылась дверь, закрылась снова.

Сэл заставляла свое сердце биться. Не в ее вкусе было вламываться в чужие дома. В профессиональной жизни она чаще оказывалась на противоположной стороне.

Потянула за ручку двери в келью Грейс.

Понятное дело, заперто.

Значит, отмычки все-таки пригодятся. Если ее увидят стоящей на коленях под дверью Грейс с отмычкой в руке, дело ее труба. Но сюда же она добралась. Уже нарушила уединение Грейс, не говоря уж о доброй дюжине законов — и что, уходить с пустыми руками?

«Невозвратные издержки» — так назвал бы это Перри. Но если уж пошел на издержки, лучше вернуть хотя бы часть потраченного.

Сэл встала на колени. Вскрывать замки она тоже научилась у Перри. Он практиковался на заднем дворе, просил ее засекать время. Ей никогда не предлагал попробовать, ему даже в голову не приходило вызвать ее на состязание — и, разумеется, она прекрасно все усвоила. Обставляла его в половине случаев, когда наловчилась — после этого он просто перестал с ней тягаться. А она стала совершенствоваться дальше.