Макс Ганин – Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих (страница 98)
Глава 5. Запах свободы
В пятницу шестого октября 2017 года Гриша проснулся раньше всех. На улице было еще темно, и восьмой отряд крепко спал. Похрапывания и стоны доносились с разных сторон спального помещения, превращаясь в незабываемую мелодию, которую Тополев слушал последний раз в жизни. Хотя в России от сумы и от тюрьмы зарекаться нельзя, Григорий внутренним чутьем понимал, что таких приключений в его жизни уже достаточно и в будущем любые тонкие моменты надо будет избегать и обходить стороной.
Только теперь, лежа на шконке почти вольным человеком, в нескольких часах от свободы, ему показалось, что последние три года пролетели как один день, и он осознал, что с ним в действительности произошло. В свои почти сорок четыре года он не имел собственного угла, никаких сбережений, не считая тех, что сумел накопить в последние пару месяцев, торгуя на деньги Баблояна. Были родственники, но не осталось семьи. Да и друзья в одночасье пропали, как только он сел. Поэтому Гриша решил, что сегодня начинается новый этап его жизни, который он не имеет права спустить в унитаз так, как поступил с прежними годами.
Он вдруг поймал себя на мысли, что именно сегодня начал понимать всех тех, кто боялся выходить на свободу, нервничал перед освобождением и тянул время до последнего, лишь бы не покидать это благодатное место. На зоне все было ясно и понятно, на много месяцев вперед предрешено. Здесь все знают тебя, а ты знаешь каждого. Тут не надо думать о завтрашнем дне и хлебе насущном. В этом месте гарантированы кров и еда, просмотр телевизора и теплая вода из крана в бане, общение по душам и клубы по интересам. На воле всего этого в ближайшее время точно не будет, поэтому освобождение сулило Григорию только трудности и порождало кучу вопросов, на которые у него пока не было ответов. Он старался отгонять от себя неприятные мысли о будущем и думать только о хорошем.
Вчера вечером ему звонили Лариса и Таня. Обе еще раз предложили забрать его из колонии и отвезти к себе. Куда — к себе? Зачем к себе? Да, конечно же, после трех лет воздержания ночь с женщиной была бы очень кстати, но Тополев не хотел начинать новую жизнь с обмана и лжи. Он дал обеим слово, что они обязательно увидятся в ближайшее время и поговорят.
Нарек накануне подтвердил, что забрал ключи от съемной квартиры у Калинкиной и приедет к ИК-3 около полудня. Это были хорошие новости.
Вдруг напротив кровати Тополева кто-то сильно захрапел. «Гарик Матевосян! — подумал Гриша и снова погрузился в раздумья. — Всегда надо искать плюсы: даже в самом плохом, что с тобой произошло. Да, три года изоляции — это ужасно, но я не могу сказать, что это выброшенные годы. Наоборот! В колонии и тюрьме я многое узнал, познакомился с интересными людьми: банкирами, госслужащими, крупными бизнесменами и яркими спортсменами. Отсеял через сито времени и проблем ненужный шлак в своем окружении, завел новых знакомых, научился говорить „нет“ и быть жестким, думать в первую очередь о себе и своих близких. Я окончательно поверил в себя, в свою физическую силу и умственное превосходство».
Огромный плюс был и в том, что покидал он это заведение чистым — без тюремных наколок, долгов и пустых обещаний. Если с последними двумя пунктами у большинства зэков получалось выходить, то татуировки делали многие. Тимонин много раз соблазнял Григория набить что-нибудь на тело, поскольку частенько был должен ему денег и предлагал расплатиться услугами в виде тату, но всякий раз получал отказ. Любая особая примета — это лишний повод докопаться до тебя для полицейских, а для свидетелей — опознать в тебе преступника, даже если ты не виноват. Молодые люди не понимают этого и набивают в разных местах красивые картинки, а те, кто подурнее, — еще и тюремные наколки для понтов, хотя воровской жизнью не живут и даже не собираются.
Затем Григорий вдруг подумал о своем везении, связанном с так называемым президентским днем, когда тебя выпускают из мест лишения свободы на сутки раньше календарного срока заключения. Его три года должны были закончиться восьмого октября, но благодаря этому закону и тому, что день освобождения выпадал на выходной, он сможет увидеть свободу аж на два дня раньше — шестого. «Украсть» хоть что-то у срока — уже здорово, а тут целых двое суток! «И все-таки грустно на душе… Уходить не хочется, — снова подумал Гриша. — Что там со мной будет? Как сложится жизнь? Как примут родные? Одни вопросы…» С этими мыслями он и заснул снова, убаюканный посапыванием соотрядников.
В шесть утра его растолкал ночной дневальный Давыдов:
— В баню идешь? Вчера вроде просил разбудить тебя перед подъемом.
Григорий вскочил, надел тюремную робу, взял с собой заготовленный еще с вечера пакет с мыльно-рыльным и вольными вещами и побежал на улицу.
В бане он, как обычно, мылся в одиночестве. В этот раз ему не надо было стираться, поэтому он решил постоять под струями горячей воды как можно дольше, затем как следует намылил мочалку и смыл с себя всю тюремную грязь. Выбросив в ведро свою зубную щетку, бритву, банные принадлежности и лагерную одежду, он с превеликим удовольствием оделся в вольнячку: джинсы, майку, свитер на молнии и кроссовки. Часть вещей он успел купить у Бори Нестерова до его освобождения, а теплую куртку и обувь выменял у дневальных ПФРСИ на зарядное устройство к своему мобильнику. Сам же телефон он хотел продать новичкам в отряде за десять тысяч, но пока был в бане, в отряд пришли дубаки с операми и отшмонали его из курка в ванной.
Когда мужики начали собираться на работу в промзону, к нему подошел Баблоян и, улыбнувшись, сказал:
— Хорошей дороги тебе, дорогой! Жду твоего звонка из дома вечером. Буду скучать без тебя, но надеюсь, что скоро увидимся на свободе.
К Грише начали подходить соотрядники, и каждый старался что-то пожелать, пожать руку и просто улыбнуться. Ему казалось, что он покидает свою большую семью и уходит в неизвестность, навсегда закрывая дверь в тот мир, где ему было хорошо телом и уютно душой.
Когда работяги ушли на промку, он позавтракал с Вовкой Алымовым на кормокухне, накормил его как следует на прощание, раздал оставшиеся вещи бедолагам, поиграл в нарды с дневальными, а когда с вахты его вызвали по телефону, сделал достойную паузу: выиграл последнюю партию, чтобы уйти непобежденным. Посидел еще пару минут за столом, окидывая взглядом помещение и уже бывших соотрядников, встал, надел куртку и неторопливо пошел в сторону выхода.
— Чтоб я тебя больше здесь никогда не видел! — закричал через весь коридор маленький Вовочка Алымов своим грубым мужицким голосом. — А то сам знаешь, что я с тобой сделаю! — крикнул он вдогонку.
Гриша, не оборачиваясь, поднял левую руку и показал ему средний палец. Под смех окружающих и еле заметные слезы Вовки он вышел на улицу и, глядя прямо перед собой, устремился навстречу свободе.
Дежурный помощник начальника колонии Кравинец обрадовался, увидев освобождающегося Тополева.
— Это не твое место, Гриша! Ты всегда был тут белой вороной, так что возвращайся в привычную тебе среду обитания, — сказал он и по-отцовски похлопал Тополева по плечу.
Кравинец выдал Грише его российский и израильский паспорта, изъятые при аресте и обыске в съемной квартире, трудовую книжку, которую прислали из «Азимут-Гео» еще в 2015 году, диплом об окончании ПТУ на семерке с разрядом швеи и справку об освобождении.
— Не забудь получить деньги в кассе колонии, — напомнил Кравинец.
— Это где? — спросил Гриша.
— Как выйдешь с зоны, напротив — административное здание. Там на втором этаже касса. Покажешь справку и паспорт, и тебе дадут денег на дорогу.
— Знаю я эти ваши деньги на дорогу! — сыронизировал Тополев. — Там тысячи полторы на человека получается, а до Москвы доехать стоит как минимум три с половиной, и это если повезет. Поэтому эта полторашка — что мертвому припарка: на «Макдональдс» если только!
— Ну, ты человек богатый, тебе тысяча рублей — не деньги! — ответил ДПНК и пожал Григорию руку. — Удачи тебе! И не попадай больше в такие ситуации, из которых нет законных выходов. Прощай!
Пройдя насквозь административное здание колонии и выйдя во внутренний двор, Тополев столкнулся с Измаиловым, который возвращался после осмотра ШИЗО.
— Неужели уходишь? — громко и очень серьезно спросил Ильяс.
— Могу остаться до понедельника, если хотите, — пошутил Гриша.
— Чур меня, чур! Я дождаться не мог, когда ты уже уйдешь и лагерь вздохнет спокойно. Иди, Тополев, иди! Одной головной болью меньше! — сказал начальник оперчасти и в шутку, а может, и нет, перекрестился.