Макс Ганин – Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих (страница 67)

Мы дружим семьями и стали кумовья, Все дни рождения и праздники совместно: Его родные для меня — моя семья. Но я частенько все же замечаю, Что даже дома он своей работы раб. Когда среди недели я о выходных мечтаю, Он в праздники на зону выйти рад. Его семья и дома, и в отряде, Он всех всегда встречает по уму. Одет обычно, будто на параде, И любят его люди посему. Вы скажете, что просто повезло мне И случаев обратных пруд пруди, Я соглашусь отчасти лишь в везенье, Но главное — от сути не уйти! А суть ведь в том, что я сумел услышать Все то, что он хотел мне донести. Когда же ураган уносит безвозвратно «крыши», То только Бог сумеет вас спасти. А выбор остается лишь за вами — Поверить в чудо иль найти свой путь. Таких Валер на свете мало, между нами, Но есть другие, только б не свернуть!

Артем Тимонин с погонялом Француз сидел на трешке уже три года. Он был профессиональным угонщиком автомобилей и в основном специализировался на дорогих японских внедорожниках. Уверял, что не существует никаких суперсигнализаций или сверхсекретных систем защиты, которые он не смог бы вскрыть или преодолеть. Сидеть ему оставалось еще половину срока — три года, поэтому он активно старался набрать баллы для прохождения УДО. За способность потрясающе рисовать был официально трудоустроен в клуб художником, где неформально подрабатывал себе на хлеб с колбасой татуировками. Набивал он классно и с большой фантазией, поэтому к нему выстраивалась очередь. Брал он за свои труды пачку дорогих сигарет «Парламент» или сто рублей за рисунок размером со спичечный коробок. Как артистическая особа и человек, подверженный увлечениям, Тема частенько попадал в разные неприятные истории: крупные проигрыши в азартные игры, сочинение всяческих небылиц и болтовня языком, за что был неоднократно бит как блатными, так и дубаками.

Вечером он пришел к Грише в карантинный барак пообщаться о планах на остаток срока и предложил идти к нему на работу в клуб. Сообщил, что Бойко — замначальника по производству — находится под домашним арестом по делу Шеина.

— Я тебя сто пудов официально трудоустрою, зуб даю! — клялся Тимонин. — Раз ты на семерке в клубе концерты вел, то и у нас тоже будешь.

— Меня Пузин не пропустит, — заявил в ответ Григорий. — Он позавчера Болтневу при мне заявил, что мест в клубе нет, когда тот меня ему предложил в качестве работника.

— Да я с ним договорюсь, сто за сто! Даже не переживай об этом! — уверял Тема.

— Ну, я не против, конечно. Попробуй… Что от меня за это потребуется?

— Полтос, — тихо ответил Француз и отвел взгляд. В комнате повисла тишина. — В эту сумму входит не только твое официальное трудоустройство, но и поощрение в декабре и зеленая бирка в феврале. Как, согласен? Только деньги нужны срочно.

— И как срочно? — ради любопытства спросил Григорий.

— Смотри, не буду от тебя скрывать… Я тут в очередной раз крупно проигрался в карты, поэтому двадцатку из этого полтоса отдам за долг, а на тридцатку куплю мобильников на воле, и мне организуют вброс, так что еще два конца и заработаю. Кстати, ты не хочешь поучаствовать со мной в этом бизнесе? Дело беспроигрышное, зуб даю!

— Зубов не хватит, Тема, всем давать! — пошутил Тополев. — Нет, вбросы меня совершенно не интересуют, так как это дело незаконное и слишком рискованное. А вот про клуб я готов подумать, но сперва мне надо увидеть хотя бы нейтральную позицию замполита по этому вопросу.

— Хорошо, я завтра же с ним поговорю. А ты готовь деньги! — взволнованно произнес Артем и убежал в отряд.

Слух о Бойко оказался ложным. Владимир Евгеньевич, услышав, что Тополев вернулся, сразу же поставил своим подчиненным запрет оформлять его выход на работу на промку, что и подтвердил на комиссии по распределению на следующий же день.

На три дня позже положенного срока Гришу вызвали в кабинет начальника колонии. В комнате сидело человек десять: все высшее руководство, врач, психолог, оперативники и отрядники.

— Ну что, Григорий, пойдешь к блатным в пятый отряд? — спросил Болтнев и широко улыбнулся.

— Спасибо большое, что вспомнили о том, что я в карантине! А то я уж подумал, что до следующего октября буду там сидеть. А по поводу пятого… Куда отправите, туда и пойду! Везде хорошие люди найдутся, — ответил Тополев и так же улыбнулся в ответ.

— Ладно… Иди в восьмой! — довольный своей шуткой, подытожил его распределение начальник.

На этот раз никто больше ничего не спрашивал. Разговаривали не долго, из чего Гриша сделал вывод, что Болтнев все окончательно решил на его счет и ждать неприятностей больше не приходится.

Тополев пришел с вещами с карантина в восьмой отряд и снова ощутил, что будто домой вернулся. Было много новых лиц, но в основном все знакомые и довольные его возвращением. Больше всех был рад Саша Титков. Он сидел на фишке как дежурный наблюдатель за внешними перемещениями сотрудников администрации и, немедленно вскочив со своего стула, побежал навстречу Григорию, оставив вместо себя сменщика.

— А ты все фишкарем подрабатываешь? — радостно обнимая Александра, спросил Гриша.

— Ты же знаешь, меня по инвалидности на промку не пускают. А просто так сидеть в отряде скучно, да и сигареты и кофе за работенку лишними не бывают.

— Да знаю, Санечка, знаю! Прикинь, а на семерке фишки вообще нет! Вернее, в моем первом отряде ее не было. Очень редко завхоз сажал обиженного у окошка посмотреть, что к чему.

— А почему? — сильно удивился Титков.

— А там мусора перед тем, как прийти в отряд, звонят завхозу и предупреждают. Я не шучу! А потом там тээрки опера сами приносят проверенным сидельцам, поэтому отнимать их нет смысла. Если накосячишь, вызовут и потребуют отдать. А когда управский шмон приезжает, предупреждают заранее, и есть время все добро закопать поглубже.

— Интересно… Но у нас все по-прежнему. Менты бегают со шмонами, поэтому фишкарь — должность почетная и ответственная! — заключил Саша.

Тут же подошел поприветствовать своего старого семейника Константиныч и, недолго думая, поведал ему о том, как Переверзев полоскал его святое для Писарькова имя направо и налево, пока Григорий был на семерке. Слил также Соболева Женю, который боялся, что Тополев сдал его УСБ за вымогательство, и долго ходил, зеленея и постоянно хватаясь за сердце при виде любого незнакомого сотрудника ФСИН. Всплыло множество фактов и интересных историй, произошедших в Гришино отсутствие, о которых ему до самого ужина докладывали знакомые соотрядники.

Саша Гагарин тянул запреты для Матвея Жмурина: сигары, протеин для занятий спортом, сырое мясо и прочее — через Блинцова и его приняли со всем этим добром. Оказалось, в ноябре 2015 года, когда Блинцов сдал ФСБ опера Сорокина с заносом на зону героина, на него затаили обиду местные оперативники. Они долго ждали и искали возможность отомстить, и вот наконец она появилась. Блинцова уволили, а Гагарина сняли с должности завхоза карантина, влепив взыскание. Два месяца промариновали в отряде, после чего вывели на швейку, где он тесно сотрудничает с оперчастью и сливает зэков с мобильниками и вбросы с воли.

От пневмонии в больничке первой колонии умер Миша Шария. Он долго болел на зоне, его не лечили, а когда ему стало совсем худо, вывезли в больницу, где он тихо скончался. Официально объявили, что он умер от инфаркта, как и большинство ушедших в другой мир в ИК-3. Жуткая судьба и жуткая смерть! За месяц до болезни Миша узнал от жены, что их сын, ради которого он взял вину на себя и сел в тюрьму, погиб в горах. Он был альпинистом, сорвался со скалы и разбился. Если бы все было по-другому — сына арестовали, а Михаила оставили на свободе, — то, скорее всего, все остались бы живы. Человек не в силах предсказать свое будущее. Миша хотел поступить как лучше для сына, но превратил все в трагедию. Конечно, он не смог выдержать такого удара и слег от болезни, которая привела и его к смерти. Эта новость многих шокировала, потому что когда в лагере умирает совсем не виновный человек, то вера в справедливость и Божий промысел растворяется и покидает воспаленные умы сидельцев. Естественно, все ждали счастливого конца Мишиной истории: освобождение по УДО с первого раза, воссоединение с сыном и женой и счастливую жизнь в будущем, — но все пошло по отвратительному и мерзкому сценарию, который называется просто: «жизнь».

Лернер не без труда уехал в Пензу в поселок-поселение и теперь работает там скотником. Иосиф Кикозашвили там же устроился водителем грузовика и доставляет произведенную в поселке продукцию в город, а оттуда забирает еду для контингента и везет обратно. Частенько ему позволяют остаться в Пензе на ночь в квартире, которую сняла его жена, приехавшая к нему из Израиля помогать коротать срок. Уляницкий моет плац и, вроде как, скоро вернется обратно на трешку злостником.

Лепеха, не проведя на свободе и трех месяцев, снова сел по статье 111. Пырнул кого-то по пьяни ножом и теперь ждет приговора суда в Мичуринском централе. Когда он освобождался в конце прошлого года, Матрешка сразу сказал, что это ненадолго: как в воду глядел. У одного жизненный путь, у другого — кривая дорожка.

Переверзева несколько раз подлавливали на нарушениях, поэтому подача его ходатайства в суд об УДО много раз откладывалась. За последние полгода у него отлетело шесть мобильных, причем последний забрал ДПНК Юрич по наводке Соболева: из клуба ночью, прямо с зарядки.