Макс Ганин – Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих (страница 65)
— Как съездил на семерку? — задал он первый вопрос.
— Хорошо. Очень поучительно и информативно, — так же открыто улыбаясь, ответил Тополев.
— А зачем тогда вернулся? — изображая недоумение, спросил Ильяс.
— А я откуда знаю? Думал, вы мне расскажете, почему меня вернули. Я сам не просился. Утром сказали «на этап», я и поехал.
— Ладно, разузнаю, раз ты просишь! Догадываешься, почему я тебя пригласил? — интригующе поинтересовался Измаилов.
— Неужели чтобы выпить за годовщину Великой Октябрьской социалистической революции? — пошутил Гриша.
— Все хиханьки да хаханьки? Все тебе весело, Тополев? А тут Феруз очень на тебя сердится и жаждет твоей крови! — очень серьезно заявил начальник оперчасти.
— Шо, опять? — понизив голос и перейдя на одесский говор, переспросил Григорий. — Дежавю какое-то! Что на этот раз?
— Ты дал на него показания уэсбэшнику по вымогательству, и его тут по твоей вине таскали и допрашивали не один день. Так что я теперь и не знаю, что с тобой делать.
— Ну, во-первых, это неправда! — пояснил уже серьезно Тополев. — Я ни на кого показаний не давал и никого не сдавал. Это легко проверить, запросив подписанные мной показания. А во-вторых, сразу предупреждаю, что на БМ закрываться не стану и обратно на семерку не поеду!
Ильяс снова повторил ту фразу, которую Гриша уже слышал от него в январе этого года: «Какой ты трудный!» — выставил его в коридор и приказал ждать. Минут через двадцать Наильич вышел одетый в зимнюю куртку и спросил:
— Сколько тебе осталось сидеть?
— Да практически ничего: десять месяцев, — ответил Тополев.
— Ой-ё! — отреагировал, скривив физиономию, начальник. — Возвращайся в карантин. Позже вызову. Скорее всего, завтра, а может, и сегодня еще. Иди!
Пока Гриша ждал Измаилова в коридоре, мимо него шныряли знакомые и совсем новые зэки. Молоданов — новый завхоз столовой, который так же, как и Тополев, был на семерке и недавно вернулся обратно, рассказал Григорию, что по лагерю ходят слухи, будто после Нового года всю тройку вывезут на единичку в Тамбов. Но поскольку та зона гораздо меньше, то оставят всего восемьсот человек из нынешних тысячи трехсот, поэтому скоро будут освобождать по УДО как можно больше народа.
— А в ИК-3 ничего не меняется! — восторженно сказал в ответ Гриша. — Как обычно, все разговоры в основном об УДО, амнистии и законе «день за полтора», а теперь еще и про переезд придумали. У вас не так скучно! На семерке в основном на политические темы народ базарит, Путина клеймит, как будто именно он во всем бедламе виноват. Но там у всех сроки конские, поэтому о свободе могут мечтать только избранные. А у нас в колонии средний срок — где-то трешка, поэтому все мысли о том, как бы поскорее сдриснуть на свободу, при этом ничего для этого не делая…
В среду девятого ноября Григория снова вызвали на вахту. В кабинете Измаилова на этот раз, кроме него, были еще Пузин — замполит, или заместитель начальника по воспитательной работе, — и сам Болтнев — почему-то с майорскими погонами на кителе.
— Пиши заявление на перевод на семерку! — начал с порога Ильяс.
— Снова-здорово! — отреагировал от неожиданности Гриша.
— А куда нам тебя девать прикажешь? — продолжил Измаилов. — Я звонил в УСБ, и там мне подтвердили, что ты слил им Феруза, поэтому твое нахождение в лагере считаю небезопасным.
— Я же сказал, что ни от кого прятаться не собираюсь, тем более от вашего хваленого узбека, — резко ответил Тополев и от злости сжал кулаки. — Цирк какой-то тут устраиваете для меня! Вы поймите: после особиков и строгачей на семерке ваши калошные блатные из трешки для меня — как дети в песочнице. Я по понятиям любого из них разложу так, что он мне еще должен станет.
— Значит, разговор с блатными вывезти сможешь? — подключился к беседе начальник колонии.
— Запросто! — уверенно ответил Гриша.
— Они придут в барак. Их будет много. Будут угрожать тебе, предъявлять, — продолжил Болтнев.
— Ну, и что ты им ответишь? Что скажешь в свое оправдание? Скажи?! — настаивал на ответе начальник оперчасти.
— Это беспредметный разговор, — спокойно и с большим достоинством ответил Тополев. — «Кабы» да «кабы», придут — не придут. На зоне тот прав, кто в понятиях силен и у кого язык подвешен правильно. А за это меня даже ваш знакомый Руличев уважал и держал за равного, а не менее известный вам Джем поднатаскал в воровских законах и правилах так, что местным и во сне не привидится.
— А что это у тебя за ботинки такие не по форме? — вдруг перевел разговор в другую плоскость Болтнев.
— Такую зимнюю обувь выдают на семерке на складе, — пояснил Григорий.
— Да, это теперь такая форменная зимняя обувь у нас, — подтвердил Пузин.
— А почему у Ашуркова есть, а у нас до сих пор нет? — строго спросил начальник у своего зама, закрыв тем самым свой вопрос о нарушении Тополевым установленной формы одежды, за что полагался штрафной изолятор. — В каком отряде сидел на семерке? Где работал? — продолжил он опрос.
— Я был в первом отряде и работал в клубе. Вел концерты, пел песни, читал стихи. Я составлял программу праздничного мероприятия, утверждал ее у замполита Новикова. За полгода провел пять концертов, один из которых — на камеру для управы, а они потом в Москву отправляли для отчета.
— Пузин, не хочешь к себе в клуб забрать восходящую заезду ФСИН? — спросил подчиненного Болтнев и улыбнулся.
— Нет! У меня все вакансии заняты, — испуганно ответил заместитель по воспитательной работе.
— Интересно, почему тебя Ашурков так рано слил с семерки… — задумался начальник. — Он не отправляет того, кто ему сильно нужен…
— Без понятия! Мне нечего вам сказать по этому поводу. Для меня самого отъезд стал сюрпризом, — честно соврал Гриша.
— А почему тебя Бойко со швейки уволил, тоже не знаешь? — продолжил серьезно расспрашивать Болт.
— Только догадки, а их к делу не пришьешь! — так же серьезно ответил Тополев.
— Кого из воров знаешь? — снова сменил тему начальник колонии.
— В наше время ворами прикидываются все, кому не лень, а настоящие авторитеты частенько скрывают свою масть, так что мне сложно честно ответить на ваш вопрос, Сергей Александрович.
— Имя-отчество начальника знаешь? Это хорошо! — заметил Болтнев.
— Да он базар с блатными не вывезет! — снова начал развивать старую тему Измаилов.
— Да успокойтесь вы, Ильяс Наильевич! Все я вывезу. Не в первый раз, — успокаивал Гриша. — И вообще, этот разговор бесполезен — только лишняя трата времени уважаемых сотрудников администрации.
Болтнев подытожил спор фразой «Ну, раз вывезешь, то иди!». И Гриша ушел в карантин в сопровождении дубаков.
По дороге встретил своего соотрядника Диму Пивоварова и рассказал ему обо всем том бреде, что пришлось выслушать в кабинете Измаилова. Дмитрий был высоким и крепким мужиком, а в лагере за почти четыре года отсидки раскачался самодельными штангами и гантелями до неприличных размеров. Абсолютно лысый, мощный — вылитый Шрэк из мультфильма! — при этом он был относительно добрым и справедливым, а самое главное — порядочным человеком. О нем ходило множество слухов, но сам он не любил ничего про себя рассказывать, особенно первому встречному, и от этого образ его был еще более загадочным и устрашающим.
Поговаривали, что он бывший гэрэушник[136] и сидит не за мошенничество, как написано в приговоре, а за продажу высокопоставленных должностей. Что работал в администрации президента и его круто подставили, но так как он никого не сдал, то ему присудили минимальный срок и обеспечили относительно спокойное пребывание в колонии.
— Пусть приходят! — махнул рукой Саныч, как его ласково называли близкие из-за отчества Александрович. — Мы им все обоснуем, не обрадуются! — сказал он грозно, услышав про вероятный приход блатных в его восьмой отряд.
По закону в карантинном отделении могут содержать не более четырнадцати суток, но Тополева держали там уже лишних два дня, не зная, что с ним делать. Направили даже психолога, чтобы разузнать его отношение к длительной задержке, собирается ли он жаловаться и не хочет ли уехать обратно на семерку. Гриша был абсолютно спокоен и невозмутим. Ему даже нравилось находиться в бараке одному, смотреть телевизор и валяться на шконке в неположенное время. Он решил, что если они нарушают правила, то и он на это имеет полное право. Несмотря на камеры повсюду, никто из сотрудников администрации не приходил к нему и не делал замечаний. Все ждали решения хозяина зоны.
Григорий попросил психолога передать Валерию Викторовичу Иванову его стихотворение, посвященное ему и написанное еще на семерке. Тот, прочитав, пообещал с удовольствием выполнить просьбу.