Макс Ганин – Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих (страница 64)
— В общем, Шеина уволили по весне, он сейчас находится под следствием за взятки и связь с осужденным, — рассказывал парикмахер. — Блинцова, начальника роты охраны, тоже поперли в августе за историю с Сашей Гагариным и какими-то таблетками, которые тот заносил на зону. Гагарина за это сняли с должности завхоза карантина и перевели на швейку обычным работягой. Все руководство новое — из восьмой колонии; новые опера, новый начальник отдела безопасности.
— А старого куда дели? Где Борисыч? — с любопытством спросил Гриша.
— Качок? Уволили тоже. Вернее, не продлили с ним контракт. С Валерой Ивановым, нашим отрядником, тоже не продлили…. Жаль, хороший мужик был!
— Да ты что? С Валерием Викторовичем? — изумился Тополев. — А он-то чем им помешал? Вообще безобидный человек был! Более того, отзывчивый и очень порядочный.
— Вот за это, наверное, и распрощались с ним. А потом он возрастной был, а сейчас в колонии в основном молодежь. Да, Лернер и Дима Уляницкий уехали на поселок в Пензу.
— Это я знаю, Переверзев рассказывал, — подтвердил Григорий.
— Миша Мурман умер в больничке в ИК-1 в Тамбове. Слышал?
— Да ладно! Как умер, почему? — ужаснулся Гриша. — Когда?
— Подробностей не знаю. В начале лета его увезли на единичку, и довольно скоро оттуда пришла скорбная весть.
— Очень жалко мужика! — расстроился Тополев. — Он такой классный был! И сидел ни за что…
— Матвею Жмурину два года суд скинул от его срока, но, естественно, прокуратура подала апелляцию, так что пока сидит тут.
— А Нугзар Шарашидзе как, не знаешь? — спросил Григорий.
— А кто это?
— Челентано!
— А-а-а! Так бы сразу и сказал! Освободился в конце октября по звонку, и его сразу же депортировали в Грузию.
— Это хорошо. Я переживал, что ему добавят срок за старые грешки. Или что в лагере куда-нибудь встрянет — и тоже добавят.
— Соболева Женю сняли с должности завхоза восьмого и перевели на работу дневальным в комнаты длительных свиданий, — продолжил рассказывать новости Ретунский.
— А кто теперь завхоз показательного отряда?
— Дэнчик Мусатов! — с большим уважением произнес парикмахер. Гриша промолчал, зная за Денисом грехи и слабость к молоденьким мальчикам, подумав, что это не лучшая кандидатура, но у них отношения складывались ровно, без ссор и скандалов, поэтому проблем с Мусатовым у него быть не должно. — Денис Симункин, ты его еще называл Графом, и Серега Яковлев — Матрешка — сегодня прошли суд на УДО, так что недели через две пойдут домой.
— Это отличная новость! Рад за них. Что, начали по УДО отпускать?
— Да, начали. С приходом нового начальника — у него, кстати, кличка Болт от фамилии Болтнев — многое в лагере изменилось в лучшую сторону. В первую очередь — отношение администрации к зэкам стало уважительным и ровным. Никто не орет на тебя, все вежливые до поносу, бить перестали дубинками. Даже Патрон и Кравинец подобрели на глазах.
— А питание в столовой? — спросил ради интереса Григорий.
— Не узнаешь! Супы наваристые, с кусками мяса; котлеты, сосиски, рыба жареная, селедка большими кусками, свежие овощи… Самое главное, теперь на промке появился цех по приготовлению шашлыка, кур гриль и сосисок в тесте. Если есть деньги на счете, то можно все это покупать официально через магазин горячим, прямо с пылу с жару. А скоро, говорят, еще и лимонад начнут в столовой за деньги разливать! В общем, не зона, а санаторий у нас теперь, только плати!
— А зарплату-то на промке подняли работягам или как прежде, при Бойко, копейки платят?
— Вроде подняли, но ненамного. Я точно не знаю. Это ты лучше у Переверзева спроси — он теперь на месте Лернера трудится. Очень важным стал, но всего боится: УДО у него скоро, — сказал Ретунский и громко рассмеялся.
В старое здание карантина этапников привели уже почти перед самым отбоем. Туда же пришли довольно свободно, не шугаясь мусоров, блатные и принесли заварить-закурить и конфеты. Снова агитировали новичков не заправлять кровати и идти на черную сторону.
Переночевали на жестких кроватях в прохладных камерах ПФРСИ. Гриша тут же вспомнил Бутырку и их людскую хату — так же жестко было спать и очень холодно. Наутро никто из дубаков не устраивал разборок по поводу заправки шконок, а просто разделили по камерам на тех, кто хочет заправляться, и тех, кто наслушался блатной романтики.
После завтрака пришли два оперативных сотрудника и начали приглашать к себе на разговор по одному. Тополеву сразу же предложили рассказать о его конфликте с Шеиным, расспрашивали, сколько он ему платил и за что, кто еще вымогал у него деньги из сотрудников колонии или осужденных, будет ли он сотрудничать с оперчастью и пойдет ли работать завхозом в карантин. На все вопросы Гриша отвечал с улыбкой и старался быть максимально открытым и убедительным. Про вымогательства сказал, что не родился еще тот, кто осмелился бы требовать с него деньги. Про сотрудничество с операми предложил переговорить им с Измаиловым, который точно знает ответ на этот вопрос. А на должность завхоза он, конечно же, заранее согласен пойти, но им, как новеньким операм, еще не знавшим всей «кухни» в колонии, стоит уточнить этот вопрос у старших товарищей, которые, скорее всего, будут против.
После допросов по очереди помылись в бане, которая за год не стала лучше и была все так же убога и отвратительна. Ближе к полудню появился психолог — тот же самый, что и год назад, невысокий пшеничный блондин с веселыми глазами и кучей смешных историй в загашнике. Он попросил заполнить анкеты и пройти психологические тесты. За последний год своих метаний по колониям Тамбовской области, где ему каждый раз приходилось заполнять одинаковые бумажки, Гриша уже выучил наизусть все вопросы этих анкет и первым закончил опрос. Затем положительных осужденных — тех, кто заправился, — перевели в новое здание карантина, а трое борцов за черную идею — педалисты[134] — остались в ужасе ПФРСИ.
Карантинный барак после мрачного, холодного здания с частыми решетками на окнах и одной лампочкой накаливания на двадцать ватт показался сахарным домиком из сказки. Здесь был телевизор, белые унитазы, яркие лампы дневного света, кровати с пружинными матрасами, тепло от современных металлопластиковых труб и алюминиевых батарей, прогулочный дворик, усиленное питание и подчеркнуто доброжелательное отношение всех без исключения сотрудников администрации. И даже самые хамоватые и дерзкие дубаки с ДПНК изменились кардинально, став похожими на ласковых фей-крестных.
Почти все бывшие соотрядники Тополева обрадовались его приезду: улыбки, рукопожатия, разговоры через решетку карантина… Очень ждали обратно в отряд. Матрешка лично подошел пообщаться и здорово подбодрил Григория, придав ему своим позитивным настроем уверенность в завтрашнем дне. Переверзев, замученный на работе и, как показалось Григорию, напуганный его возвращением, не подошел к ограде пообщаться, а лишь издалека помахал рукой и знаками объяснял, что они еще успеют поговорить после распределения из карантина. Боря Нестеров — работник бани — был первым из зэков, кто встретил Тополева после приезда. Он зашел прямо в кабинет, где производился личный досмотр вещей, и помог Грише протащить в лагерь запрещенные полотенца, штаны, постельное белье и пару маек.
Вечером перед сном Григорий сделал очередную запись в дневнике:
Все чаще Тополева посещали мысли о том, что для содержания этой махины ФСИН со всеми его зонами и тюрьмами надо сажать как можно больше людей, а полиция с ее палочной системой все равно не справляется с планом посадок, поэтому очень нужны, просто необходимы так называемые возвращенцы. Это и те, кого вернули с неотбытым сроком по УДО, и с исправительно-трудовых работ. А вновь преступившие закон на воле — это самый лучший материал для работы в зоне. И раз уж стратегия развития ФСИН нацелена прежде всего на работающий контингент и, соответственно, перекраску лагерей из черных в красные, то под нее и подбирают категорию отбывающих наказание, которых чаще всего отпускают досрочно, чтобы потом снова поприветствовать в своих рядах. А тех осужденных, что специально заезжают в лагеря, чтобы красиво пожить за счет других так, как не могут жить на воле, наоборот стараются сокращать либо за счет перевоспитания в жестких козлячьих колониях вроде семерки, либо распределять в черные воровские лагеря, где таких самих разводят, как кроликов, превращая в шнырей или пехоту[135]. Гриша прикинул, что только для поддержания работы всех агрегатов и помещений колонии необходимо минимум триста зэков, а для полной занятости всех станков и рабочих площадей промышленной зоны — еще как минимум пятьсот. Поэтому восемьсот или тысяча заключенных исправительной колонии просто необходимы для ее работы! Если будет меньше, то без постоянных ремонтов и обслуживания оборудования и зданий все быстро начнет приходить в упадок и разрушаться, а строить заново гораздо затратнее, чем поддерживать на плаву, да еще и за счет самих сидельцев.
В понедельник седьмого ноября Тополева в сопровождении двух дубаков доставили из карантина в административное здание к начальнику оперчасти Измаилову Ильясу Наильевичу. Он был приветлив и улыбчив, по-родственному назвал Григория Гришей и приступил к расспросам.